Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж Страница 30

Внезапно я вспоминаю, как в хронике святых описывается смерть святой Эруваун:

«Чтобы удержать ее от служения Нин-Анне, ее отец приказал повесить ее. Но прежде, чем свет покинул глаза Эруваун, на нее снизошла сила Нин-Анны. Под ее ногами выросли цветы, и девушка умерла, став святой для богини, которую любила».

Эти слова всегда казались мне прекрасными, но теперь я понимаю, что они означают на самом деле: Эруваун задыхалась и билась в агонии, отчаянно пытаясь нащупать ногами землю, на которую ей больше не суждено ступить. Я тоже должна быть такой храброй. Я должна так же сильно любить Нин-Анну.

Но теперь, когда я стою перед таким же выбором, я понимаю… что хочу жить.

Не для того, чтобы служить богам или ради какой-то благородной цели. Мое тело дрожит от обычного животного отчаяния, и я хочу продолжать дышать.

Медленно и беспомощно я беру принца Араунна за руку.

— Отведи меня обратно, – шепчу я.

8

В течение недели, прошедшей с тех пор, как Араунна пробудили после пятисотлетнего заколдованного сна, он, по всей видимости, учился вызывать себе экипажи.

Мы выходим из монастыря, его рука все еще сжимает мою, а на улице нас ждет блестящая черная лошадь и карета. Араунн открывает мне дверь, и, входя внутрь, я чувствую себя так, словно забираюсь в собственный катафалк. Но так мне и предстоит жить.

Это не только единственный способ выжить, но и мой долг. О чем я напоминаю себе, как только карета трогается с места и уносит нас обратно во дворец. Поскольку я обладаю королевским даром, покинуть монастырь и присоединиться к королевской семье – мой долг. Хоть я и выполняю его только для того, чтобы спасти свою жизнь.

Пока мы едем обратно, Араунн ни о чем не расспрашивает меня, а только улыбается и ведет мягкий, веселый монолог о том, как чудесна современная система найма экипажей, и рассказывает мне о том, что он уже успел совершить на них пятнадцать поездок.

— А газовые фонари? – с энтузиазмом восклицает он. – Я никогда не думал, что улицы могут быть так освещены. Прошлой ночью, когда стемнело, я пошел к реке и смотрел на то, как в воде отражаются огни города. Это было волшебно.

Я пытаюсь улыбнуться и кивнуть, но выходит это как-то неловко. Боюсь, что вместо улыбки на моем лице появляется не более чем гримаса.

На самом деле я благодарна Араунну за то, что он заполняет тишину своими разговорами. Не думаю, что я могла бы спокойно с ним разговаривать. Наверняка позже я бы пожалела о том, что могла бы сейчас сказать.

Когда мы подъезжаем к дворцу, Араунн помогает мне выйти из кареты. Мы молча проходим через парадные ворота, а затем он, наконец, встречается со мной взглядом и довольно серьезно спрашивает:

— Лия, я… я могу что-нибудь для тебя сделать?

«Освободи меня», – думаю я, но знаю, что именно этого он сделать не сможет.

Поэтому проглатываю эти слова вместе с горем.

— Нет, спасибо, – говорю спокойно, гордясь этим, а затем убегаю.

Я укрываюсь в саду, на маленькой полянке среди берез и розовых кустов, откуда мне не видно изящных арок дворца и не слышно болтовни слуг и придворных, проснувшихся после пятисотлетнего сна.

Думаю о том, что никогда не вернусь домой. Ожидаю, что буду плакать, но, несмотря на боль в горле и жжение в глазах, слезы не приходят. Монастырь никогда не был моим настоящим домом. Все эти годы я обманывала себя, а монахини позволяли мне это.