Берсерка - Наталья Петренко Страница 35

Глава 4

Торвейг стояла в самом первом ряду, вместе с братьями. Рагнар и другие мужи сидели на покрытой меховым одеялом скамье. Сам Гудред, сын Гудмунда, сидел в резном кресле на небольшом возвышении. Это был крупный мужчина с высоким шишковатым лбом и умным, цепким взглядом глубоко посаженных глаз, таких светлых, что они казались бесцветными, прозрачными. Сейчас Гудред, забрав бороду в кулак, слушал, как возмущенная женщина, уперев руки в бока, ругает мужа, обвиняя его в том, что он растратил ее наследство.

— Купцом себя возомнил! Корабль снарядил торговый! Где он ныне, тот корабль?! Сгинул! А я что, с голоду помереть должна?!

На взгляд Гудреда, голодная смерть женщине не грозила, судя по ее разрумянившимся на холоде пухлым щекам, могучей груди и широкому заду.

— Уйти от него хочу, – твердо сказала она наконец. – Только пусть сначала мое наследство вернет, все, что за мной отец давал.

Два бонда-землевладельца вели спор из-за горных пастбищ, точнее из-за границы между этими пастбищами. Один был уверен, что сосед тайно перенес ограду, прирезав себе часть его земли. Пошептавшись с советниками, Гудред заверил обоих, что лично осмотрит спорные пастбища вместе со стариками, которые помнят, где была граница, когда оба спорщика еще мамкину титьку сосали.

Потом были какие-то отравленные летом свиньи, похищенная черная овца, порванные сети, неотданный долг (впрочем, должник выпросил отсрочку).

Торвейг томилась. Ей было смертельно скучно слушать рыбаков и ремесленников, которые, поди, и меча в руках никогда не держали. Кетиль Книжник протолкался к ним в первый ряд и принялся шепотом рассказывать, чего услышал на тинге.

Дальше было хуже. Молодой парень уговорился с невестой, что она будет ждать его два года, и ушел в вик за добычей – чтобы было на что играть свадьбу и жить с любимой женой. Прошло два года и еще пять дней. Девушка вышла замуж за другого, зашумел свадебный пир. Вдруг через порог шагнул ее прежний жених. Бросился к ней и зарубил на месте. Убитая горем родня требовала крови. Многочисленные видоки подтвердили: все так и было. Сам убийца, похоже, был не в себе. Стоял, повесив голову со спутанными грязными волосами, бессильно опустив руки. Приговор был суров: Торкильда, сына Торкильда, объявили вне закона. Отныне он стал никем, нидингом, изгнанником. Любой мог забрать его жизнь, даже самый распоследний трэль, – закон больше не защищал Торкильда. Ни выкупа, ни мести, ничего. Можно было не сомневаться, что парень не проживет и трех дней – его выследят и убьют.

Потом настал черед Атли Камнелома. С рукой на перевязи он стоял в кругу людей, с ненавистью глядя на Торвейг. Но говорил не он, а отец. И все понимали почему. Атли туговато соображал, а говорить длинные речи вообще не мог, зато у Гудмунда был язык скальда. Он долго твердил о том, как сына позвали на пир в Винтерхейм, как Атли не хотел ехать из-за недоброго предчувствия, но потом все же решил уважить Рагнара и Гуннхильд. Чего он никак не мог предположить, так это того, что под крышей Винтерхейма ему нанесут тяжкую рану, презрев все законы гостеприимства! И кто же? Собственная дочь Рагнара, что принимала его как хозяйка!

Народ расшумелся. Всем хотелось посмотреть на девицу, которая изувечила огромного Атли. Камнелома не особенно любили в Рогаланде, но отца его уважали, а дядю – и того пуще. Опять же, сам конунг за ними стоит.