Воин Сидона - Джин Родман Вулф Страница 37

— Нет, – ответили мы. – Никогда.

— Я Нехебкау, приходящий из своей пещеры, – прогромыхал глухой голос сорокового бога. – Ты увеличивал свое богатство за счет чужой собственности?

— С разрешения обладателя этой собственности.

— Я Чесертеп, приходящий из своего святилища, – выдохнул сорок первый бог. – Ты изрекал проклятия тому, что принадлежит Богу и находится с тобой?

— Никогда!

— Я Анаф, приходящий из Аукерта, – сказал последний бог. – Ты думал с презрением о боге родного города?

— Никогда!

— Ты не безгрешен, – молвил, вставая, раненый муж. – Но и не без достоинства. Ступай к весам.

Мы повиновались, и он направился следом за нами. На месте нас ждали Сесострис и женщина-чудовище.

Рядом сидел на корточках бабуин, державший в руках тростниковую кисть и дощечку.

— Ты благословляешь его? – спросил у Сесотриса раненый муж.

— Да, – ответил Сесострис и одарил нас своей благодатью.

Только исполнившись ее, мы поняли, что были пусты.

— Сесострис благословил его, – обратился к судьям раненый, истекающий кровью бог. – Кто считает, что его следует подвергнуть испытанию, встаньте.

Пятеро встали. Это были безликий бог, бог из Подземного Мира, Кровопийца, Пожиратель Внутренностей и Небхрау.

— Осирис возьмет твое сердце для взвешивания, – объяснил Сесострис. – Видишь перо на другой чаше?

Он указал на весы. Перо мы видели, о чем и сообщили.

— Это Маат, закон Бога. Если твое сердце перевесит Маат…

— Я заберу и его, и тебя, – облизнулась Амат.

— Если же перевесит Маат, – продолжал Сесострис, – сердце тебе вернут, а я сопровожу тебя на Тростниковые поля.

Не успел он договорить, как муж, названный Осирисом, жестом велел Тени, Имени и Ка посторониться, а потом погрузил в мою грудь окровавленную руку. На миг я ощутил, как мое сердце трепещет в его длани пойманной птицей.

Без него во мне не осталось жизни. Оказывается, и человека можно опустошить, как мех с вином; отчаянно захотелось снова стать полным, и я испугался, что меня выбросят.

Положенное на чашу весов, мое сердце опустилось и сразу же поднялось – выше пера на ширину моей ладони. Потом, правда, снова опустилось, чтобы затем оказаться вверху.

— Он все еще жив, – объявил раненый бог. – Ему здесь не место.

Сняв сердце с весов, он вернул его на место и заговорил дальше, однако я переполнился радостью и не слышал его. Чувствовал одно упоение.

Когда мы остались одни в зале суда, заговорил Сесострис:

— Теперь ты меня слышишь, Ба?

Его голос звучал тепло.

— Да, великий Сесострис, – ответил я. – Чем могу послужить тебе?

— Исполни свой долг. Однако прежде я скажу тебе кое-что, как велел Осирис. Его кровь коснулась твоего сердца и смешалась с твоей собственной. Ее было не больше капли, но даже капля имеет огромную силу. Как это на тебе скажется, не знаю, но уведомить тебя должен.

Я обещал постараться запомнить это.

— Ты забудешь. Посему я отправлю с тобой своего слугу, дабы он тебе о том напомнил.

Сесострис снял со своего венца кобру, как будто вырезанную из дерева и покрытую позолотой, и протянул ее мне.

— Будь бережен с Уреем. Тебе далеко лететь с ним, смотри не вырони.

Сесострис еще не договорил, а Урей уже завертелся у меня в руке, точно живой. Я хотел было возразить, мол, летать не умею, но при мысли о полете мои крылья сами собой встрепенулись.