Песня для Девы-Осени - Елена Абрамкина Страница 39

И стал Мороз придумывать, как жену от людей отвадить да по весне на волю не пустить, стал сильнее снегом поля да леса укутывать, чтобы спали они дольше и просыпаться не торопились. А Гришуку проклятому то сугроб у порога самого наметет – так что тот дверь поутру отпереть не может, – то сани опрокинет да поломает, то дорогу заметет так, что поле одно перед глазами.

Понял Гришук, что неспроста зима эта его треплет, точно собака лисицу: знать, Мороз на него за жену серчает. Да только не так-то легко напугать гусляра молодого: сожмет в кулаке листик золотой, прошепчет имя любимое – все пути перед ним открываются, все дороги гладью расстилаются, все снега расступаются. Гневается Мороз, лютует, а сделать ничего не может: крепко Ясночка милого своего бережет, не подступишься.

Глава 17

Коли сердце твое вернó,

Коли слово твое крепкó,

Собирайся скорее в путь,

Уходить тебе далеко.

Много ли времени прошло, мало ли, повернуло дело к лету, стал день прибывать, стало солнце по полям проталины прогревать. Еще пуще Мороз сердится, не дает весне дорогу, каждую ночь капель замораживает да сызнова поля снегом застилает. Видит Ясна, что с каждым днем прорехи на покрывалах все больше, радуется про себя: знать, время к весне идет, недолго ей осталось в тереме ледяном сидеть, скоро уж к милому воротится. Хмурится Мороз, жену подгоняет, чтобы штопала быстрее, только Ясна вид делает, что поторапливается, а сама нет-нет да за окно глянет: не идет ли по лугу Весняна?

Приметила Метелица, что Ясна не столько шьет, сколько в окно кого-то выглядывает, рассказала Морозу. Рассердился тот пуще прежнего да недоброе дело замыслил, супротив природы пойти решил, чтобы дольше зиму задержать да жену на волю не пустить. А как наступит наконец весна, там уж, почитай, не к кому возвращаться будет.

А Гришук все думу свою горькую думает, да ничего на ум не идет. Раз бродил по лесу, гусли за плечо закинув, притомился, сел на дерево поваленное и принялся наигрывать, что на ум шло. А в голове мысли о Ясночке милой, все сказку бабкину вспомнить пытается, всю зиму деду покоя не давал, только Наум уж толком не помнит ничего, так и не вызнал Гришук, где терем Морозов искать. Уж и в город ездил, грамоте учился, книги умные читал, да нет в тех книгах ни слова о его Ясночке, и из стариков городских никто сказку такую не знает.

Сел Гришук играть и сам не заметил, как заиграли пальцы песню о чужом платье. А как заметил, так заплакал горько.

— О чем горюешь, сынок?

Поднял Гришук голову, а перед ним старушка стоит, та самая, что в беде его не бросила да Ясночку пробудить помогла. Кинулся он ей в ноги, за помощь былую благодарит, соболя, да куницу, да соты медовые предлагает. Открестилась та от подарков гусляровых, снова про беду его выспрашивает. Подумал Гришук и рассказал ей все: и про то, что Ясночка его не простой девушкой оказалась, а женой Морозовой, и про то, что забрал ее Мороз в ледяной терем, он, Гришук, за ней было собрался, да не знает, где терем тот найти, как от Мороза милую вызволить. Послушала старушка и спрашивает ехидно:

— А хорошо ли это – чужую жену увесть, а после плакаться, что муж назад забрал?

— А хорошо ли это – в неволе девицу держать да к работе тяжкой принуждать? – отвечает Гришук. – Воля твоя, матушка, может, и нехорошо оно, да только люблю я Ясночку больше света белого. И никто, кроме Ясночки моей, мне не нужен. Коли знаешь что, с благодарностью совет приму, коли нет, так не брани меня в дорогу, пойду куда глаза глядят: либо жену свою вызволю, либо смерть найду.