Собственность Верховного бестиара - Марина Эльденберт Страница 40

Выпалив все это, я прикладываю руку к груди, словно через ладонь и впрямь смогу вытянуть из себя все то, о чем только что говорила. Но нет, не вытягивает. Оно там внутри, свернулось клубком, как змея, и шипит, раскаленным шаром полыхая в груди на том месте, где еще вчера было сердце.

Богдан пару мгновений смотрит на меня, а потом кивает:

— Собирайся. Одежду тебе сейчас принесут.

Да, вот так значительно лучше! Я не представляю, что я буду делать, куда пойду – особенно теперь, когда моих родных увезли, но все же лучше, чем в этом дворце. Хотя бы он был со мной честен. Понял, что отказаться от меня будет гораздо проще.

В уборной я с трудом справляюсь с желанием залезть в кипяток и тереть кожу, пока не сотру ее всю, эту боль, эти прикосновения Михаила, весь свой страх и свою злобу, но все-таки справляюсь. Быстро привожу себя в порядок и выхожу, но, к своему удивлению, обнаруживаю не платье и не свою старую одежду, в которой приехала во дворец. Там мужского кроя рубашка, брюки для верховой езды, сапоги.

Мне это все велико, но не сильно. По крайней мере, штаны не спадут, и на том спасибо. Чье это, кому принадлежало раньше – Ольге или еще кому, мне уже все равно. Я быстро одеваюсь, заплетаю косу и понимаю, что ее нечем завязать. Ленту не принесли. Но в комнату уже заглядывает Богдан, а значит, пора ехать. Так какая разница!

На этот раз мы идем совершенно в другую сторону, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не ускорить шаг и не обогнать его. Этот дворец хочется покинуть как можно скорее, покинуть и никогда больше не видеть.

— Михаил запретил меня лечить, – неожиданно вспоминаю я. Получается дерзко, но как уж получается, говорить о Верховном почтительно – да я скорее себе сейчас язык откушу. – Он обещал, что тот, кто…

— Уже разрешил. – Богдан почему-то улыбается, но потом вновь становится серьезным. – Не переживай, Алина, никто из-за тебя не пострадал.

Звучит так, будто он видит меня насквозь. Это обескураживает.

— Я не переживаю, – получается сердито.

— Ну разумеется.

Мы сворачиваем куда-то, спускаемся, идем через незнакомый, присыпанный песком двор, на конюшни. Значит, поедем на лошади? Хорошо.

— Не боишься? – спрашивает Богдан, когда конюх выводит к нам молодую белоснежную кобылку. Она смешно прядет ушами и фыркает, а я тяну к ней руку. Лошадь доверчиво тыкается носом в раскрытую ладонь в поисках яблока или печенья. Обиженно фыркает, когда ничего не находит. Жаль, что мне нечем ее порадовать.

— Я люблю лошадей.

— Рад это слышать.

Он легко, одним движением взлетает в седло, а после помогает взобраться мне. На мгновенье захватывает дух: я правда люблю лошадей, но никогда раньше на них не ездила. В академии они предназначались только для преподавателей и мужчин-студиозусов, в селении единственный конь был у нашего старосты, но он никому не разрешал к нему приближаться. Потому что считал, что его могут отравить.

Ворота перед нами распахнули двое дюжих мужчин, Богдан пришпорил лошадку, и в лицо мне ударил ветер. На мгновение показалось, что я лечу, пьянящий запах лета, едва разогретый утренний воздух, аромат свободы был настолько ярким, что мне захотелось кричать. От раздирающих меня чувств, готовых освободиться под натиском новых, незнакомых мне ощущений.

Вместо этого я вцепилась в седло, чувствуя, как тесно прижимается ко мне сзади Богдан. От этой близости снова стало не по себе, и пейзажи, раскинувшиеся справа и слева от нас, едва безднов дворец остался за нашими спинами, вмиг утратили краски. Словно колосья в поле мгновенно выцвели, а пение птиц стало глухим и тусклым.