Город Госпожи Забвения - Алекс Феби Страница 41

Они повели ее в деревню в лесу, легонько положив руки на ее плечи, чтобы направлять в нужную сторону.

— Мы не умеем крестить, – сказал Игрейни, – но мы умеем играть.

— А потом мы можем пойти поплавать. – Горлоис показал на излучину реки и ветви плакучей ивы, достающие до воды. Там была и утка с утиным выводком. Была там и выдра.

Дашини переводила взгляд с одного друида на другого, но от застенчивости ничего не могла сказать.

— Кушать хочешь? – спросил Игрейни.

Дашини ничего не сказала, только слегка кивнула.

Горлоис улыбнулся.

— Кажется, у нас есть немного рагу, – сказал он.

Дашини разжала кулачки, перестала молотить ими по платью. Сначала она ухватила за руку Игрейни, потом Горлоиса. Когда они взяли ее за руки, она, неожиданно проникнувшись энтузиазмом, побежала в направлении деревни и потащила друидов за собой, потом оглянулась посмотреть, всё ли в порядке, но беспокоиться ей было не о чем, они поравнялись с ней, а потом Игрейни и Горлоис одновременно подбросили ее в воздух.

Дашини захихикала, а когда приземлилась, прокричала:

— Еще!

Ее зверушки

Наш феникс, наша огненная птица, не появляется на свет из чрева матери и не вылупляется из яйца, а когда выходит на свет божий, то весь в крови своей жертвы. Заостренный и слипшийся клюв противится его первому крику, и нет никого, кто мог бы шлепнуть его, чтобы он издал хоть какой-то звук. Чтобы выразить протест своему явлению в наш мир, он должен приложить к тому усилия – у него нет матери, которая слизала бы с него слизистую пленку, у него нет матери, которая разорвала бы его пуповину.

У него нет никого.

Его руки – поначалу они слабы. Его ноги – они не могут его удержать. Его крылья лоснятся перьями, они не желают расправляться. У феникса кривая спина.

Всё это объясняется местом его происхождения – другим местом – откуда он вышел, откликнувшись на зов. Футляр, из которого он извлекается, тесный, темный и недобрый, точно так же недобра и яркость новой свечи для тонкого глазного кружева – яркость обжигает его. Всё то, для чего он был сотворен, осталось позади, и вот он здесь.

Вот почему он злится с самого своего момента рождения: он нездешний, и он не просил, чтобы его доставили сюда.

Вокруг него собираются празднующие, и мы не принадлежим к тому типу существ, который нравится ему. Он нас не узнаёт или не знает, а мы не узнаём его – в отличие от матери, которая в новорожденном видит себя в миниатюре. Вместо этого мы киваем ему и поем молитву на языке, которого он не понимает. Когда он, наконец, издает пронзительный крик, мы не начинаем его ласкать, или любить, или прижимать к груди. Мы выпроваживаем его на свет, а он спотыкается, когда мы его подталкиваем.

Ни один из новорожденных не бывает в большем одиночестве.

В нашей Золотой Пирамиде много палат, в некоторых обитают его братья: его двойняшки, его тройняшки, и его четверняшки – сиблинги, в невероятных количествах, – их сотни, все они привязаны к десятилетним детям, рожденным в этот день, принесенным, раскрытым и недвижимым.

Когда феникс достигает дня, в который ему было предопределено проснуться, то происходит это после множества поворотов и множества лестниц, где он спотыкается под наши одобрительные выкрики, скользит под нашими взглядами на четырех коленях, тормозится своими маховыми перьями, скрежещет по песку, прилипает к паутине и москитам, в ушах и глазах у него звон, потом его ослепляет солнце. Если он теряет пух в своих трудах, мы поднимаем этот пух, кладем под наши шали, а потом делаем из него красную тканую материю. Нас не волнует, что он, вероятно, будет лыс. Или что его кожу обжигает.