Песня для Девы-Осени - Елена Абрамкина Страница 46

* * *

— Просыпайся, Гришук! Сколько спать можно?

Открыл гусляр глаза, глядит: сидит рядом с ним его Ясночка да в плечо его толкает, будит.

«Сон это или морок какой, – вздохнул Гришук. – Неоткуда здесь Ясночке моей взяться, не отпустит ее Мороз из терема ледяного».

Закрыл глаза, на другой бок поворотился, да только не пропадает видение, снова за плечо его трясет.

— В такую даль за мной ехал, а теперь и не рад будто. Али другая уже глянулась?

Молчит Гришук да потихоньку за руку себя щиплет: больно руке, а девица все не отстает. Схватил Гришук листочек, прижал к губам пересохшим и прошептал чуть слышно:

— Пропади, морок проклятый, сгинь!

Заплакала Ясна, отвернулась от мужа.

— Видно, и правда не рад ты мне, не за мной на край света ехал, о другой сердце думает. А я, бедная, зиму целую тосковала, мужа милого вспоминала, от Мороза проклятого насилу вырвалась.

Видит Гришук – не идет морок с глаз. Нежто и правда Ясночка? Повернулся он, сел да смотрит на нее.

— Ты ли это, зорька моя ясная? Али снова Мороз надо мной насмехается, в чащу завести пытается?

Вытерла куколка слезы, повернулась к нему да глядит, головку набок склонив.

— Не под силу Морозу колдовство такое, чтоб человека живого сотворить, Гришук.

Смотрит на нее Гришук да узнать не может: на лицо точь-в-точь его Ясночка, и головку так же держит, и голосок ее звонкий, да глаза холодные, точно льдинки, ни любви, ни ласки в них.

— Под силу ли нет, того я знать не могу, – отвечает Гришук, а сам все за листик держится. – А скажи мне, душа моя, отчего глаза твои холодны, как озера замерзшие?

— А оттого холодны глаза мои, – говорит ему та, – что зиму целую ничего, кроме льда и снега, я не видела, голоса живого не слышала, вот и застыли. А ты прижми меня к груди, как прежде, отогрей сердцем своим горячим, буду снова женою ласковой и нежной.

«Правда ли нет, как узнать? – думает Гришук. – Матушка говорила через листик посмотреть».

Потянулся к листику своему волшебному, да нитка коротка. А девица все смотрит на него глазами холодными, слезы из этих глаз текут, да щеки румянцем не красят.

— Что же ты, Гришук, встал столбом? Что же не хочешь обнять меня, к груди прижать?

— Погоди, зорька моя ясная, – отвечает Гришук да сам нитку с шеи снимает, – наперво хочу я тебя от чар Морозовых укрыть, как учила ты меня сама. Надень листик свой золотой, Ясночка, тогда и обнимемся.

Попятилась та, руки вперед выставила, точно испугалась. Хмурится Гришук, головой качает.

— Что же ты не хочешь обережек свой надеть? Али боишься чего?

Отвечает девица, слезами заливаясь:

— Оттого не хочу, что тебе я велела ни за что не снимать его, не то беда будет, без него Мороз тебя мигом достанет. А мне он ни к чему: мне Мороз не страшен.

«Ведь и правда не снимать велела, – думает Гришук. – Да неужто ты это, зоренька моя ясная? Неужто сама ко мне пришла из терема ледяного?»

Поднял Гришук листик к глазам, чтоб на Ясну сквозь него взглянуть, да против света та стоит, солнце так бликами и рассыпается на листике, разглядеть не дает. Только и увидел Гришук образ белый. Стал кругом обходить, да и та не стоит на месте, все против солнца встает, Гришук ближе подходит – она пятится. Поднял он глаза к небу, видит: туча к солнцу подкрадывается.

«Погоди маленько, моя милая, – думает, – погляжу на тебя без солнышка, тогда уж и к груди прижму».