Песня для Девы-Осени - Елена Абрамкина Страница 87

— Вот оно как… – протянул домовой, почесывая бороду. – Значит, ты и есть Гришук-гусляр…

— А ты, никак, слыхал про меня? – удивился Гришук.

— Да кто ж о тебе не слыхивал?! – Домовой подпрыгнул и хлопнул себя по коленям. – Люди разве что, ну так им дела мало до того, что в мире творится. А у нас уж давно по рекам и лесам весть о тебе прошла, сама Матушка помогать просила чем сможем. Вот я недотепа! Не признал! Кому ж еще, как не Гришуку-гусляру, Груню мою выручить на ум бы пришло?!

Домовой протянул Гришуку палочку с грибами и подсел поближе.

— Ты про Хозяина нашего дурного не думай: он суров, да справедлив. К тому ж про тебя тоже наслышан, уж и Микита, и Афанасий-лесовик слово доброе о тебе передавали. Так что ждет тебя Хозяин. Да и мы с Груней спасителя своего не забудем. Главное – Хозяюшку его не обидеть ненароком: он ее страх как любит. Ну да ты парень негордый, даже к кикиморе с сердцем отнесся. – Тиша достал другую палочку и отложил в сторону, а третью уже себе взял. – Как доберемся до деревни нашей, ты у моста меня жди: я Груню наперво отведу домой, а потом ворочусь да к Хозяюшке тебя сведу. Ты ей все, как есть, расскажи, не утаивай: она у нас добрая, до чужого горя участливая, за тебя перед мужем заступится. А уж там сам разберешься, как быть.

Домовой помолчал, обгладывая грибы с палочки, поворошил угли и кивнул Гришуку:

— Нет у меня всего знания-то, да и почто оно мне? Только смекаю я, что, кабы была Ясна в том краю, откуда не воротишься, уж давно весть об этом раскатилась по всем землям, не было бы нам ни лета теплого, ни урожая обильного: она хоть дочь и непокорная, но все ж отцом и матерью любимая. А раз небо-то тихое да земля гладкая, знать, жива твоя Ясна.

Ничего не ответил Гришук, но на сердце от слов домового светлее стало.

Глава 38

Далеки те пути-дороженьки,

Что к любимой полями стелются,

И идти по ним тяжелешенько,

Лишь надеждою сердце теплится.

Одну седмицу ехали, да еще две или три после. Прямо вел Тихон, точно чуял путь к дому короткий.

— Домовой с края земли дом родной отыщет, – весело шепнула Груня. – Хоть в бочке его в море кидай, все одно – назад воротится.

Удивился Гришук, хотел у Тихона спросить, да так и не выдался случай. Утром по туману заехали в холмы, а как солнце марево разогнало, махнул домовой рукой в сторону реки, улыбнулся, вздохнул с облегчением.

— Вон оно – село-то наше. Воротились наконец.

Глядит Гришук с холма: и правда, раскинулись под небом ясным, точно скатерть лоскутная, поля с хлебами золотыми, луга с горстями овец и коров, дворы с огородами и хлевами, озерцо на окраине, все к реке так и жмется, того и гляди в воду скатится. А за рекой частоколом темным лес стоит: дерево к дереву. И словно до края самого тянется тот лес непроглядный: ни полянки, ни просеки, только у самой реки, перед мостом, дом одинокий.

— Это Хозяев дом и есть, – шепнула кикимора, прижимаясь к домовому. – Ох, страшно мне, Тишенька: погонят меня отец с матерью.

— Со мной не погонят, – выпутывая из ее волос хвою и листья, успокоил домовой. – А ежели и погонят, вместе не пропадем, а одну, дуреху такую, уж не оставлю.

— Хороший ты у меня, Тишенька, – вздохнула кикимора, ласкаясь щекой к грубой ладони. – И почему я за тебя сразу не пошла?