Немезида ночного ангела - Брент Уикс Страница 90

Обычно, если передо мной оказываются люди, уже наполовину провалившиеся в ад, я не премину вскарабкаться по их спинам и пройтись по головам, чтобы самому попасть туда попозже, но отправить праведную душу в райские кущи означает самому глубже погрязнуть в болоте греха.

В рай я, конечно, не верю, зато знаю, каково это – убить человека, который пришелся бы там к месту. Ощущения так себе.

Бесшумно подкрадываясь к налетчикам, я смотрю в сторону дома. Сколько там еще может быть разбойников? Я оглядываюсь по сторонам, всматриваюсь в чащу леса. Оборачиваюсь.

— …Уговор, – говорит тот, что с арбалетом, обращаясь к мужчине, который стоит на коленях.

— Вовсе нет! Она остановилась на несколько дней! Я собирался подать вам знак утром! Пожалуйста, простите. Я отдам вам все, что захотите, – отвечает старик. – Только не трогайте…

Я не слышу, кого он просит не трогать, но и гадать долго не приходится – он пытается встать между женщиной и арбалетчиком.

Когда разбойник начинает орать на старика, я кое-что замечаю.

Арбалетчик – еще мальчишка. Лет тринадцати, может быть, четырнадцати.

— Быстро отполз от нее! – кричит юный разбойник, размахивая арбалетом. В его голосе звучат взбудораженные, хаотичные нотки, которые никому не захочется слышать от вооруженного человека, неважно, друг он вам или враг. – Говорю тебе, стой на месте…

Голова старика взрывается, и мясистое чавканье, похожее на звук разорвавшегося арбуза, сливается со звоном арбалетной тетивы. Парнишка вздрагивает и роняет арбалет.

Тело старика валится на землю.

Гогочущий перестает гоготать.

Парнишка начинает испуганно материться и не замолкает.

Женщина, все еще на коленях, неподвижно застывает.

— Недоумок! – орет второй разбойник на парнишку.

— Я не хотел! Он сам сработал! – отвечает тот. Кажется, он не может оторвать взгляда от мертвеца.

— Теперь нам придется и ее убить, говноед ты недобитый. За налет нам светили бы розги или палец бы отрезали, но за мокруху, блин, вешают, когда ловят!

— Чего? Чего?

— Нельзя оставлять свидетеля, – говорит гогот. Он больше не гогочет. Он старше, но все равно еще подросток. Зубы гнилые, кожа нездоровая, сами худые – всем своим видом оба паренька кричат, что разбойники из них не самые успешные. – Уговор они все равно нарушили. Мы им сказали, чтобы докладывали нам о своих постояльцах, иначе пожалеют. Так что сами виноваты. Разберись с ней!

Лишь теперь женщина выходит из ступора. Но она не пытается ни напасть, ни сбежать. Она накрывает собой тело мертвого старика и начинает верещать. Кажется, она зовет его по имени, но в ее причитаниях столько муки, что мне не разобрать слов.

Парнишка выхватил нож, когда она внезапно сорвалась с места, но теперь смотрит на него так, будто в его руке живая змея. Он переводит взгляд с клинка на старика, которого случайно убил, и на женщину, перемазанную кровью близкого ей человека.

— Я… Я не могу, – говорит парнишка.

— Ладно, – огрызается второй. – Я сам.

Он делает шаг в сторону женщины, затем останавливается и, когда мой нож ударяет его в брюхо, издает всхрип.

— Однажды ты посеял ветер, – шепчу я, наклонившись к его уху, – а ныне пожинаешь бурю.

Я распарываю его от паха до грудины, затем наношу раны по обе стороны шеи, и лишь после этого позволяю ему упасть.