Песня для Девы-Осени - Елена Абрамкина Страница 92

— Благодарствую, – поклонился Гришук. – Да только как же мне величать тебя? Княгиней ли, царицей али именем каким? И что за музыку играть прикажешь?

Сдвинула брови та крутые, глянула холодно.

— Ни к чему тебе имя мое знать, и величать меня не надобно. Не для того я от трудов оторвалась, чтобы с мужиком простым разговоры вести. Играй да время не тяни!

«Экая ты сердитая! – подумал Гришук. – От таких слов и наигрыш на пальцах застынет! Ну да ничего, растопим мы холод твой весенними ручьями, согреем летним солнцем».

Тронул Гришук струну, следом другую да третью – зазвенела капель радостно, зашумели ручьи и речушки малые по проталинам, выглянуло солнце из-за тучки, первым дождичком умылось. Еще пуще хмурится Гордана, говорит сердито:

— Что ж ты, парень, про весну петь вздумал? За моей спиной зима шагает, Матушку-землю на отдых зазывает, не в пору сейчас песни весенние. Али посмеяться решил надо мной?!

— Что песни весенние не в пору, в том твоя правда, – согласился Гришук. – Однако ж сама велела играть, что сердце просит. Вот и вспомнилось мне, как гостил я минувшей весной у Весняны с Маем в светлом Тереме. Но коли неугодно тебе об этом слушать, будь по-твоему.

Удивилась Гордана, про сестру меньшую услышав, перестала хмуриться, присела напротив.

— Пой уже про Весняну, коли начал, и не серчай, что песню прервала. Не ждала я ручьи весенние поверх инея услыхать.

«Не такое уж ледяное у тебя сердце», – улыбнулся Гришук.

И рассказал он Гордане, как Весняну ото сна волшебного пробудил да как получил от нее в подарок зеркальце чудесное. Как услышала Гордана про зеркальце, ближе к гусляру подсела, улыбнулась ему ласковее и просит: покажи, мол, коли правду говоришь. Долго отнекивался Гришук, песнями да сказками отвлекал, а как стал туман вечерний по полю красться, достал из сумки зеркальце серебряное, самоцветными каменьями украшенное. Схватила Гордана зеркальце, долго имена дорогие ему шептала да в гладь серебряную вглядывалась. Смотрит на нее Гришук и дивится: где же холодность да суровость, от которых мороз его пробирал? Расцветает на губах улыбка счастливая, а в глазах слезы поблескивают.

«Нет, совсем не ледяное у тебя сердце, горе и обида его застудили», – понял Гришук.

Наконец стала ночь поле кутать, не дает уж свет от костра лица любимые разглядеть. Прижала Гордана зеркальце к груди и просит:

— Продай мне его, парень. Что душе угодно проси.

Обрадовался Гришук, так и просится на язык и платье свадебное, и князь Мороз, что не ту в жены получил. Но не дает себе спешить гусляр: надо Гордану крепче приманить. Потянулся он сладко, зевнул.

— Непростое это зеркальце, и мне непросто досталось. Да и к вечеру, говорят, торг вести – на беду. Утром видно будет.

— Хитер ты, гусляр, – качнула головой Гордана. – Ну да будь по-твоему, утром дело сладим.

Повела рукой над полем – встал шатер большой, золотом шитый, повела другой раз – рядом еще один шатер появился, поменьше.

— Это мой шатер, – показала Гордана на первый. – А этот, – простерла она руку ко второму, – твоим на эту ночь будет. Отдыхай в нем спокойно, ни холод, ни зверь дикий здесь не страшны. Да только меня обмануть не пытайся.

— Почто купцу с товаром бежать, покуда плата не получена? – усмехнулся гусляр. – А за шатер благодарствую, сладко будет под пологом его спать.