Елена Троянская. Возмездие - Сьюзен Уилсон Страница 93

— Прекратите, или я сломаю палку о ваши спины, чтобы проучить вас, как ослов, какие вы и есть, – заорал итакиец.

Я вскочил на ноги.

— Только посмей тронуть моих людей!

Завидев меня, Одиссей замаскировал свое удивление под приветственный кивок.

Я повернулся к нему спиной, не желая с ним разговаривать.

— Послушай, Патрокл, у нас никогда не было друг от друга секретов, так ведь? Какими бы постыдными они ни были.

Патрокл вскинул брови.

— Конечно нет.

— Прошлой ночью этот подлый Одиссей заставил меня поклясться в молчании. Я скажу тебе почему. Но сначала, брат мой, дыхание мое, ты должен поклясться мне. Поклянись, что не возненавидишь меня. Поклянись, что не отречешься от меня. – Я протянул ему свой кинжал.

Он поморщился, будто от удара.

— Как ты можешь думать такое? Что может заставить меня возненавидеть тебя?

— Отвращение.

Он выхватил у меня кинжал и положил руку на лезвие.

— На этом кинжале я клянусь, что ничто и никогда не заставит меня возненавидеть моего возлюбленного Ахиллеса, сына Пелея. Если я нарушу эту клятву, пусть более острый клинок вонзится мне меж ребер.

Я привлек его к себе и с такой силой прижал к груди, что выжал весь воздух из его легких и из своих. Его пылкий поцелуй придал мне сил, чтобы рассказать эту грязную историю целиком.

Отпустив Патрокла, я показал на высившуюся над пляжем скалу.

— Прошлой ночью вон там стоял алтарь. Сейчас его убрали. Когда-нибудь я освобожусь от клятвы, которую заставил меня дать Одиссей. Когда это время настанет, сказители его врагов будут петь славную песню, хотя его позор должен разделить и я.

Лицо Патрокла выдало охватившее его дурное предчувствие.

— Продолжай.

— Помнишь, как неспокойно нам было прошлой ночью? Ветра завывали не так дико; это взволновало нас обоих. Я ушел от тебя и лег на свою кушетку. Мне кажется, в тихие ночи мне уже никогда не будет спокойно, Патрокл. – Я смотрел на утес, пока у меня не защипало глаза, но я не мог отвести взгляда. – Через какое-то время меня наконец сморило. И где-то между сном и явью я услышал странный звук.

Сейчас что-то похожее на тот звук летело к нам вместе с дыханием Зефира: сладкое чириканье воробышка. До сегодняшнего дня свирепые братья западного ветра заглушали все птичьи песни.

— Смех, Патрокл. Это был девичий смех. Я подумал, что разум, должно быть, сыграл со мной шутку. Военный лагерь не место для чего-то столь невинного. Мне вспомнились юные тетки Неоптолема, которые хихикали в коридорах отцовского дворца, обсуждая поклонников. Я сел прямо, но продолжал слышать этот звук. Тогда я открыл дверь, ожидая увидеть пару мирмидонян с местными девицами, еще слишком юными для того, что было у воинов на уме. Но вместо этого я увидел две маленькие фигурки, которые одни-одинешеньки скакали к дороге, ведущей к утесам. На одной было одеяние, показавшееся мне в темноте черным, словно уголь, но стоило мне приглядеться получше, как я понял, что это был цвет потерявшегося в ночи девичества. На голове девочки была шафрановая вуаль и венок из цветущего мирта.

— Невеста. Но кто бы стал устраивать свадьбу своего ребенка здесь? – спросил пораженный Патрокл.

— А где была ее колесница? Где был ее жених, который должен был идти рядом? Толпа, распевающая свадебный гимн, флейты, лиры? И самое необъяснимое – где была ее гордая мать со свадебным факелом, освещающим дорогу своему чаду?