Мёд полыни - Екатерина Кожевникова Страница 98

Стожар пальцами вытер с ее лица остатки слез. Над ухом вновь послышалось настойчивое пчелиное жужжание.

— Теперь точно пора, – проследил Стожар взглядом за насекомым. – Споешь мне любимую песню?

— Ты же уже уходишь, – прищурилась Весняна, нежно глядя на мужа. Сквозь слезы пробивалась робкая улыбка, тревога и страх перестали затапливать сердце.

— Но я все равно рядом и услышу! – возмутился он, мягко щелкая ей пальцем по носу. – Мой дом – в сердце твоем.

Весняна вздохнула и закрыла глаза, перебирая в памяти старинные слова, так непривычно звучащие здесь, на языке предков Весняны, и затянула простенький мелодичный напев:

Soitto on suruista tehty,

murehista muovaeltu…[33]

Песнь из горестей рождена,

Из страданий сотворена:

Корпус – из суровых дней,

Основанье – из скорбей.

Песня разливалась в воздухе как журчание ручейка, ей вторили шум листьев и лесные шорохи. Стожар вслушивался, разглядывая на небе первые звезды – он становился прозрачным, черты лица постепенно расплывались, руки превращались в ветви и древесные корни.

Sentä ei soita kanteleeni,

ei iloitse ensinkänä…

Потому не поет Кантеле[34],

Не приносит он утехи.

Не звучит во славу он,

Не рождает радость нам,

Коль из горестей слеплен он,

Из печалей сотворен[35].

Допевая последние слова, Весняна почувствовала, как в ее руке растворяется тепло руки Стожара, и открыла глаза: рядом не осталось и следа мужа, только веселые лисья и запутанные травинки повисли в воздухе, кружась и дрожа, будто танцуя, подхваченные легким ветерком. Мгновение – и смутный силуэт человека из листьев распался, разлетаясь по двору, словно никого и не было.

Эпилог

Земля вокруг тына за ночь была вытоптана до грязных канав и луж, забор из кольев покосился. С тихим недовольным бурчанием девочка лет тринадцати, подбирая подол светлой льняной рубахи, перепрыгивала через грязь и поправляла покосившиеся жерди. Утро было прохладным, прозрачная роса, никогда не видевшая солнечного света, все же поднималась в воздух, превращаясь в туман, расползающийся по мертвому лесу. Яга куталась в два пушистых полушалка[36], ежилась и осматривала хозяйство, черная кошка семенила за ней, брезгливо огибая лужи.

Девочка подняла с земли и с хлюпаньем вбила в мокрую землю упавший кол, осторожно водрузила обратно на него череп, укатившийся в траву, пошептала что-то, проверяя, загорятся ли ночью огнем глазницы. Чернушка вдруг утробно замурчала, прижимаясь к хозяйке, за спиной послышались шорох и треск ветвей. Яга обернулась и посмотрела на ветвистое дерево, обретающее человеческие черты – ветви стремительно превращались в руки, ствол – в оплетенное травами, как полотном, тело. На сероватом, заросшем бородой из дубовых листьев лице вдруг открылись разноцветные глаза – светло-зеленый и угольно-черный. Серовато-зеленый человек встряхнул косматой травяной головой, отгоняя маленьких птичек, и поднял над забором плетеную корзину.

— Здравствуй, бабушка! Вот принес тебе грибов, чтоб ты здесь от мухоморов не загнулась.

— Кто здесь бабушка? – возмутилась девчонка-яга, перекидывая за спину тонкую растрепанную рыжую косичку, и захихикала, разглядывая бороду из мха из листьев. – Выгляжу получше некоторых!

— Это ненадолго, – задорно прищурился лесной дух.

— Язык у тебя, Леший, и раньше был что помело, язвительный, а с веками все хужей становится!