На червленом поле - Мария Воробьи Страница 102

Вильнув хвостом, он поплыл прочь, не оглянувшись даже на свое тело, оставшееся позади.

Записка № 9. О людях минувшего

Я помню моего деда, Якопо деи Каттанеи, отца моей матери. Он был художник из Мантуи и приехал в Рим к своему брату, который владел двумя постоялыми дворами, потому что сам начал рано слепнуть и не смог больше работать.

Он всегда говорил, что его слепота – наказание от Бога. Я верю в то, что это было действительно так, и тому есть причины. Однажды, когда бабка Менчия носила дитя, ей казалось, что лазурная краска дивно пахнет, и она очень хотела попробовать ее на вкус. Ультрамарин этот был выписан специально за большую цену из дальних персидских земель, где делался дроблением кристаллов благородной ляпис-лазури. У деда был всего один крошечный горшочек этой краски, и он предназначался для плаща Пресвятой Девы Марии. Но дед так любил бабку, что отдал краску ей – и она съела ее целиком. И поэтому у моей матери были дивные синие глаза, что приворожили моего великого отца. Вместо этой драгоценной краски дед использовал другой, происходящий у нас минерал: азурит. Его часто под видом ультрамарина продавали нечистые на руку торговцы краской. Разница в них была не видна поначалу, но через пять, десять, двадцать лет азурит начинал темнеть.

Так темнел плащ Пресвятой Девы и темнел свет в глазах моего деда.

Я помню его не таким. Я помню его старым, часами просиживающим у огня, глядящим в пламя. Иногда он вставал со своего кресла, и садился у окна, и смотрел на улицу – также часами. Что он хотел там увидеть, полуслепой, старый, уже все повидавший?

Мне казалось глупым это просиживание. Я не понимала его: эту неподвижность, эту созерцательность. Я как-то спросила его:

— Что ты смотришь, дедушка, ведь ты плохо видишь?

Он засмеялся и неловко, почти невесомо погладил меня по голове своей огромной кряжистой рукой. Почему у стариков такие большие руки?

— Я смотрю не наружу, маленькая, я смотрю вовнутрь. Когда ты станешь как я – ты поймешь.

Я еще не стала как он, но поняла, о чем он говорил много лет назад.

Теперь мне кажется, что все больше смотрят наружу. От этого то, что там, вовне, расцветает и становится прекраснее, выпестованное заботливыми руками, отполированное внимательными взглядами.

Теперь мне кажется, что в той внутренней пустоте, в которую смотрел дед, скрывался какой-то мир, который выше и прекраснее мира сущего. Ведь дед явно смотрел не в свою душу. Душа человека, особенно душа старика, не предполагает долгого созерцания. Да и кто выдержит это?

Нет. Дед видел что-то, что выше человека. И пока дед смотрел своими незрячими глазами туда, все было хорошо.

Но он умер.

А мне теперь придется научиться жить в изменившемся мире.

Глава 44, в которой говорится о смерти сына Родриго де Борха

Три дня прошло с тех пор, как Сезар и Хуан разъехались на развилке в разные стороны. Велик был город Рим, велик. Длинны, извилисты были его улицы, глубоки колодцы, тихи дворы. Есть где пропасть человеку.

На третий день бедный рыбак выловил тело возле церкви Санта-Мария дель Пополо. Вытащил сетями. То было распухшее от воды тело человека, что при жизни был герцогом Гандии, Хуаном де Борха. Ни золотых украшений, ни тяжелого кошеля не было срезано у него, а грудь была тринадцать раз пробита кинжалом.