На червленом поле - Мария Воробьи Страница 42

Красивый – красивый и юный, как она сама.

Носил в дом письма от отца. Сезар свои пробегал глазами, Джоффре читал внимательно – но они к отцу захаживали часто, и им письма приходили редко. А вот Лукреции Александр писал большие письма, и Лукреция долго их читала, не отпуская от себя Перотто. Потом заставляла его ждать ответ, но писать не спешила: так и сидела во внутреннем дворе, слушала песни щеглов и только-только завезенных с Канарских островов желтых птиц.

Засиживались до поры. Он играл ей на лютне. Потом просто сидели, тайно переглядывались, тихо переговаривались. Он целовал ей руки по кругу, сначала одну: мизинец, безымянный, средний, указательный, большой, потом другую – но получалось в обратную сторону: большой, указательный, средний, безымянный, мизинец. Всем пальцам поровну ласки доставалось.

Лукреция ложилась в самую черную густоту ночи, с первыми лучами вставала. Почти не спала, но ей и не хотелось.

— Должно быть, я хорошо выспалась за те полгода, что провела под деревом, – смеясь, говорила она Перотто.

Он также не спал, глаза у него были влюбленные, безумные, красные. Он-то впрок не высыпался, как она.

Позор. Стыд.

Лукреция, Лукреция! Схватись за нож, схватись за яд, схватись за веревку!

Тебя назвали в честь достойной римской дамы, которая, будучи обесчещенной, вонзила в себя кинжал. И за меньшее женщины себя убивали. Таков обычай. Таков закон.

Горностай, одетый в белоснежную шкуру, предпочитает скорее умереть в зубах хищника, чем бежать по грязи и запачкать ее.

Ну а ты что, Лукреция? Разве черные кудри Перотто, папского камергера Перотто, того стоят?

Донесли. Сложно скрыть грех в доме, полном людей. Сложно скрывать позолотевшие глаза, и звуки лютни, и само присутствие чужого в доме. Сложно скрывать вложенные в письма отца записки, написанные любовником.

Сезар сверкнул злыми глазами, как узнал. Прибывший с корабля Хуан воспринимал все равнодушно. Ему было не до сестры. Джоффре смотрел жадно, не понимая пока, что к чему: это так, значит, люди женятся, а так – любят? Глупо как-то все придумано, но красиво – не отнять. Если этого, чернокудрого, одного из сонма камергеров, полюбили – и меня полюбят, я-то де Борха!

Пошли отравленные слухи: их видели, видели – его и ее – наедине, в растрепанных одеждах.

Узнав об этом, Сезар впал в ярость. Он бежал за Перотто по всему замку Святого Ангела, как бык за молодым тонконогим оленем, гнал его – и встречные боязливо жались по углам, чтобы не попасться им под ноги.

Перотто добежал до комнат святого отца.

Александр сидел в кресле возле окна и читал какую-то книгу, как его камергер влетел через двери и бросился к его ногам, пытаясь у отца найти защиту от сына. Сезар настиг его и ударил кулаком по лицу – так сильно, что брызнувшая кровь запачкала одеяния папы.

На этом гнев Сезара успокоился. Он стоял, тяжело дыша, а папа подал Перотто батистовый белый платок со своей монограммой и сказал утешительно:

— Вот и все. Теперь утрись, умойся, а наутро подавай прошение об отставке и уезжай из Италии навсегда. Не позорь больше мою дочь, не разбивай ее бедного сердца. Ты, бедный щегол, ей не ровня, и никогда она за тебя не пошла бы, даже если бы ты и хотел жениться – а я по глазам вижу: не хочешь и не можешь.

Ласковые были глаза у Александра, такие ласковые, что проницательный человек сравнил бы их со змеиными, а сравнивши – устрашился бы. Но Перотто не был проницательным. Если подумать, Перотто был не очень умным. Какой человек противится, если его кулаком бьет Сезар де Борха, а сам папа римский ласково отчитывает? А Перотто к следующей ночи и позабыл. Добро бы ты любил ее – да ведь не любил же.