На червленом поле - Мария Воробьи Страница 53

Лукреция чесала его серебряным гребнем. Подавала полотенце по утрам после умывания, как служанка. Выбирала ему наряды по утрам. Мечтала о чем-то. Не о том, о чем с чернокудрым Перотто.

Санча с Джоффре была – похожая. Только ее, в отличие от Лукреции, это не умиляло. Мальчик-муж был ей скучен. Она была злее Лукреции, знала, чего хочет. Сына не хотела. Знала, что надо, но не хотела. Мужу наследник – а ей знай мучайся. Вот еще, к чему плоский живот полнить?

Джоффре и Альфонсо подружились, купались на речке. Лукреция и Санча прогуливались под ручку по садам, музицировали, слушали рассказы поэтов. Санча до утра могла сидеть, а Лукреция не засиживалась: она своему мужу сказки на ночь читала. Ложилась, обнимала, укутывала волосами, начинала речь. Альфонсо лежал как в колыбели, смирно, смотрел на то, как всполохи огня пляшут на потолке, воображал в них речи Лукреции: то великанов, то византийских принцесс, то старых, скрюченных ведьм.

Засыпал – иногда сладко, иногда страшно. Просыпался ночью, боялся. Лукреция чуяла, зажигала свечу, укрывала водопадом волос, прогоняла кошмары. Из своих волос связала ему шарф. Потом думала: надо вычесанное копить, смогу ему волосами ложе устлать, как гамак сделаю.

Так и жили: в дремоте, в сонном союзе, в балдахинном мире.

Все это видели. Говорили:

— Ничего, он поздний. Подрастет, свое возьмет.

А Санча была нетерпеливая: про таких говорили, что глаза у них хоть и потуплены, но потуплены в преисподнюю. На своего мальчика-мужа смотрела с неодобрением, глухим раздражением взрослой женщины. Не хотела ждать, пока он подрастет. Сейчас хотела жить.

А по дому – шумно, по-мужски – ходили высокие черноглазые деверья.

Сезар или Хуан – смотри, не ошибись, Санча.

Хуан веселее, пожалуй, а страсти Сезара – опаснее. Но чем опаснее, тем интереснее, правда, Санча?

Хуан или Сезар: у Хуана судьба умереть от кинжала – это написано в его пухлых губах, но перед этим он поживет. Над Сезаром довлеет тень рока – губы у него узкие, сжатые, напряженные, они мало кому улыбаются. Но если поманишь одного – он не откажется, если поманишь другого – не откажет.

Санча красовалась перед зеркалами. Завивала кудри, вплетала в прическу жемчуга, заказывала парчовые платья глубоких цветов, надевала драгоценности из шкатулки, что дал ей с собой отец, король Неаполя. Украшала себя алыми розами – они чудесно оттеняли белое лицо, темные волосы, красные губы. Белые розы Санча посылала бледной Лукреции, но Лукреция свои ставила в вазы. Ей-то некого было впечатлять.

Санча сидела с деверьями на открытых террасах виллы. По потолку шла роспись: могучие циклопы, полуголые нимфы, фрукты, брызжущие соком.

Сверху нереида Галатея бежала от циклопа Полифема, внизу незаконная дочь короля Неаполя, Санча, бежала к чужим объятиям.

Только все выбрать не могла: Хуан или Сезар.

Скоро о ее терзаниях прознали – но прознали только женщины. Это была женская тайна, мужчины в нее не допускались. Не сговариваясь, женщины знали, что мужчинам о ней говорить не след. Мужчинам – и Лукреции.

Женщины обсуждали. Говорили:

— Я бы выбрала Хуана. Пусть ненадолго, а все-таки он веселый и красивый, есть ли что-то важнее?

— А я бы выбрала Сезара. Такой, кажется, злой и никого не любит, но меня бы он полюбил, и любил бы одну в целом свете.