На червленом поле - Мария Воробьи Страница 91

— Не надо, – хрипло сказал Сезар, – так встречай. Никакие жемчуга и браслеты не сделают тебя прекраснее, чем ты сейчас есть.

Лукреция посмотрела на него, потом кивнула. Махнула появившимся было служанкам, чтобы скрылись. Снова села на кресло, снова подняла гребень и сказала ему:

— Пропусти его. А сам за дверью останься. Он другого не поймет. Он муж мне.

— Хорошо, – сказал Сезар.

Проводил герцога, открыл ему дверь, как слуга, как брат – брату. Сам встал у двери. Ледяной ужас осознания затопил его целиком, и он слушал голоса, доносящиеся из покоев сестры, но не слышал их и не мог понять.

А Альфонсо д’Эсте, сын Эрколе, властитель Феррары, встал перед Лукрецией, и она встала, приветствуя его, и гребень с Венерой выпал из ее рук, глухо стукнулся об пол, устланный ковром. Он поднял гребень, подал ей – для этого подошел близко, очень близко.

Разлетающаяся прядь ее волос зацепилась за пуговицу его камзола.

Альфонсо неловкими пальцами отцепил, сказал ей:

— Вот вы меня и привязали к себе.

Привязала, привязала. Он раньше думал о ней с холодной яростью оскорбленной гордости. Разведенная жена, вдова, любовница своих братьев – до чего омерзительные слухи! – а еще говорят, там был какой-то повар или слуга в любовниках… Жена с ужасной репутацией, почти что навязанный брак.

Но эти золотые волосы, что привязали его… Ему вспомнилось, как он видел ее в день ее первой свадьбы, наряженную, милую, еще совсем юную. Ему вспомнилось, как приятно было смотреть на ее нежную красоту, а теперь – теперь стало еще приятнее.

И Лукреция улыбалась ему, а он улыбался ей, и они говорили, говорили о многом, а Сезар стоял снаружи двери, и считал удары своего сердца, и билось оно редко-редко, раз в минуту, и кровь не двигалась в его жилах.

Он понял, понял наконец, что за грех ему предстоит.

Записка № 7. О ночной тайне

Как-то к моему двору пришел человек. Он смиренно ждал у ворот вместе с остальными нищими, и, когда в полдень мои служанки вышли с корзинами хлеба для раздачи, он отказался от протянутой руки, но сказал, что пришел из дальней страны, чтобы увидеть меня. Его провели к кастеляну замка, потому что тогда я жила, опасаясь, что ко мне подошлют убийцу, и все письма открывала в перчатках, и все блюда пробовал особый мальчик, прежде чем я могла их отведать, и пила я всегда из одного кубка, сделанного из рога единорога, украшенного камнями гелиотропа.

Но человек этот показался кастеляну безвредным и был проведен ко мне. Это был очень необычный человек: глаза у него были узкие, а лицо плоское, как будто щеки его покусали осы. Он был завернут в желтый плащ и говорил так:

— Я историк. Сначала я хотел писать о древних временах, как сначала мечтают все. Потом я хотел писать о деяниях какого-то правителя, живя у него при дворе, как выбирают потом многие. Но тут ко мне подкралась ошибка и овладела мной.

Я смотрела на его плащ. Почему он такой желтый? Что значит желтый плащ? Он несет тревогу.

— Вместо того чтобы выбрать время, я выбрал пространство. Я мог бы написать историю города или герцогского рода. Но вместо этого я выбрал день. Я решил описать один только день, но по всему миру. И вот уже семь лет я странствую, чтобы точно описать этот день, каким он был при дворе островной королевы, каким он был при дворе царя московитов, каким он был в деревне на берегу Эгейского моря, каким он был в бедной хижине в Трансильванских горах, и вот, наконец, я пришел к вам, чтобы спросить, каков был этот день для вас.