Русские заветные сказки - Александр Николаевич Афанасьев Страница 3

Заветные сказки А. Афанасьева начинаются как невинные бытовые сценки, но в итоге, доведённые до абсурда, разрешающиеся анекдотически, каламбуром, скабрёзные, постыдные, страшные, жестокие, отсылают нас к архаическому страху смерти, к правящим миром страстям. Они непрерывно высмеивают всё сакральное, скоромное, постыдное, благодаря чему страх перестаёт довлеть над нами. Высмеянная смерть прячет своё жало. Осмеянная страсть освобождает от стыда, давая волю животворной силе народа. Помимо юмора и страстей, в сказках встречается и жестокость. И этому есть своё объяснение. Вообще, чередовать страшное со смешным – излюбленный приём фольклора. Жестокость и нарочитая грубость – отсылка к инициации. Переход на новый этап, возмужание, обретение зрелости, принадлежности к общей группе, защищённость, принятие как своего – через страдание и мучение, через унижение и боль. Это частная жертва отдельно взятого человека. Подобные действия в древности и в любой культуре должны были приучить к абсолютному послушанию старшим, к существующей иерархии, порядку.

А ещё через демонстрацию отвратительного, ужасного, стыдного показана возможность избежать опасности и выжить. Инициация всегда была посвящением для младшего поколения. Это обряд, служащий ступенью развития в рамках общества. Сущность и цель инициации всегда и повсюду одни и те же, различаются лишь способы адаптации её к месту и времени. Корни обряда уходят в глубокую древность и прослеживаются в традициях многих народов. Инициация[1] как первобытный опыт, связанный с выживанием, всегда сопряжена с физическими мучениями, страхом смерти. Подростку, находящемуся на стадии перехода из детства во взрослую жизнь, нужно было донести, насколько важно беречь эту ценность – жизнь. Наиболее доходчиво получается объяснить ребёнку, что огонь опасен, если поднести его руку максимально близко к огню. Жестоко? Да. Страшно? Безусловно. Но только так он быстрее всего поймёт, что огонь не ограничится одним пальчиком. И инициация учит оберегать себя как личность и часть общества. Цикл инициации – древнейшая основа сказки. И заветная сказка, несмотря на всю свою игривость и абсурдность, – не исключение.

Другим циклом – кругом, обнаруживающим соответствие заветной сказки и волшебной, – является цикл представлений о смерти. В сказках вы увидите все составляющие типичной и привычной нам волшебной сказки: здесь и лес как вход в иное царство, и выдающий сущность героя запах, и фигура перевозчика-паромщика, и взаимодействие с лешим, чёртом, и далёкий путь на коне, лодке и прочее. То есть там, где мы со смехом и ужасом читаем, как герою косой сносят пятую точку и он от потери крови умирает, по сути, встречаются те самые слагаемые древних обрядов и представлений. Это такой же культурный код, как аграрный обряд или классический миф. И бытовая, скабрёзная, шутливая подача лишь приближает такую сказку к действительности. Так что композиция и сюжет заветной сказки кроются в исторической реальности прошлого.

Более поздняя история даёт наслоения в виде конкретных узнаваемых фигур, вроде представителей духовенства, обличённых властью чиновников, генералов, купцов и т. п. И этому есть своё объяснение. История циклична, это мы помним. Но здесь есть важный момент: каждая новая эпоха отменяет предыдущую. Второй этап отрицает первый, а третий становится подобием слияния предшествующих двух. Так, человечество в естественной попытке найти баланс между этими противоположностями проходит через всю историю своего существования. Проследим закономерность: история человечества началась с хаотичной, связанной с природой первобытности. Затем следует упорядоченная Античность, с её композицией, перспективой, пропорциями, гармонией – в лице и теле человека, в здании, в природе, систематизации знаний, понятий о риторике, философии. Дальше наступает раннее Средневековье – эпоха догматического христианства, когда всё, касавшееся удовольствий тела, воспринималось греховным. И затем откат в иную реальность – в вольное Возрождение. И уже от этой чувственной вечеринки, затянувшейся на несколько столетий, человечество отбрасывается в новую противоположность: Просвещение, эру разума. И так далее.