Ледяная невеста для герцога дракона - Таля Верховская

Глава 1. Та, что умела летать

Мама говорила, что я родилась на льду. Моя память не сохранила ничего до того момента, когда подошвы моих крошечных ботинок впервые коснулись холодной, отполированной поверхности катка. Мир словно разделился на две части: там, за бортиком, — шум и овации зрителей, а здесь, на льду, — только музыка, движение и я.

Меня звали Алиса Волкова. И это имя гремело на спортивных каналах, пока не исчезло в тишине больничных палат, смешавшись с запахом лекарств и увядших цветов.

В десять лет я выиграла первый серьёзный турнир — мне вручили плюшевого медведя, который пах пылью. К двенадцати годам освоила все тройные прыжки. При попытке исполнить четверной прыжок неудачно приземлилась: лезвие конька предательски скользнуло, и я сложилась пополам. Хруст был громче, аплодисментов — я сломала руку. Мама плакала, когда меня увозили в больницу. Я тоже плакала, но не от боли — оттого, что пропускала соревнования. Боль была вторична: её можно перетерпеть. А проигрыш — это навсегда.

В пятнадцать лет я стала чемпионкой России среди юниоров. Золотая медаль— тяжелая, холодная на ощупь. Вокруг — цветы, вспышки камер, ослепляющие на мгновение. Мама смотрела на меня из зала, и её глаза сияли так, будто я выиграла не юниорский турнир, а Олимпиаду.

— Ты летаешь, дочка, — сказала она потом, обнимая меня. От неё пахло ванилью и тревогой. — Ты всегда умела летать.

Я была восходящей звездой. К 18 годам в моей коллекции были медали Чемпионатов Европы и Золото Универсиады. За холодную красоту и за то, что я никогда не улыбалась судьям, меня прозвали «ледяной принцессой». Я не умела улыбаться, когда внутри всё кипело, мышцы горели от перегрузки, а лёгкие требовали воздуха. Единственное, что я умела делать по-настоящему —кататься. Кататься так, чтобы зал замирал, музыка и лёд сливались в единое целое, а в конце программы зрители вскакивали с мест —даже если судьи занижали оценки из-за недокрута или неверного ребра.

Тренер любил шутить, но в его глазах всегда читалась тревога:

— Алиса, ты самая упрямая. Это страшнее любого таланта. Талант можно отточить, а упрямство ломает кости.

И это упрямство стоило мне здоровья. Я могла кататься часами, пока мышцы не отказывали, превращаясь в вату. Падать и вставать, пока пальцы ног не становились бескровными, а синяки не сливались в единое фиолетовое поле.

В девятнадцать я все-таки освоила четверной тулуп. Падала и вставала, пока не показала стабильный чистый выезд. Тренер тогда сказал, и голос его дрогнул:

— Тебе надо беречь спину. Ты уже на грани, Алиса.

Моим самым болезненным проигрышем стал чемпионат мира в двадцать лет. На последней минуте программы, на выезде из каскада, я неудачно упала, зацепив зубцом выбоину на льду. Ослепительная боль прострелила позвоночник. Хруст в спине был слышен, казалось, всему залу. Я закончила программу, улыбалась, кланялась, как кукла на пружине. Серебро. Лучшее достижение. И травма...

Врачи сказали потом, в кабинете с белыми стенами:

— С такой травмой восстановление — год. Или никогда. Спинной мозг не прощает ошибок, Волкова.

Я не верила в «никогда».

Спустя полгода пыталась вернуться. Четверной тулуп больше не получался — спина ныла при каждой попытке, напоминая о себе тупой, сверлящей болью. Тройные прыжки давались с трудом, тело помнило страх падения. Врачи говорили: «Хватит, Алиса. Ты уже всего добилась. Пора заканчивать, пока можешь ходить».