В объятиях Шиммерита - Катерина Кант Страница 10

За решёткой стоял стражник, которого я вылечила от гнилостной лихорадки прошлой зимой, когда все отвернулись от него, боясь заразы, и он остался один в своей каморке, горячий и бредящий, никому не нужный. Его звали Корвин, он был молодым парнем из бедной семьи, и я помнила его благодарный взгляд, когда жар спал и он открыл глаза.

— Госпожа, — прошептал он, оглядываясь через плечо. В его голосе было столько тревоги, что я сразу поняла: он здесь не просто так. — Я не верю, что вы убийца. Никогда бы не поверил в такую ересь.

У меня задрожали губы, и я почувствовала, как к горлу подступает комок, первый за эти долгие часы, проведённые в темнице.

— Корвин, — выдохнула я, не зная, что сказать, потому что слова благодарности казались такими пустыми сейчас, когда меня ждала казнь.

— Тс-с, — он приложил палец к губам, достал из-за пояса связку ключей и начал возиться с замком, стараясь не греметь. — У меня мало времени. Через час смена караула, и тогда будет поздно — меня схватят, а вас никогда не выпустят. Я открою дверь, и вы побежите, к северной стене, там есть потайной ход. Я оставлю вам плащ, немного еды и флягу с водой.

— Но куда мне бежать? — я встала на дрожащие ноги, которые почти не держали меня после долгого сидения на холодном полу. — Меня ждёт казнь, и в случае побега, будет искать всё королевство.

— Куда угодно, — он нажал на ключ, замок щёлкнул, и решётка со скрипом отворилась. — Только не оставайтесь здесь. И не возвращайтесь в Элдору, потому что здесь вас убьют.

Я выскользнула в коридор, чувствуя, как сердце неистово колотится в груди, и Корвин сунул мне в руки тёплый, пахнущий хлебом узелок. Он показал направление, махнув рукой в конец коридора, и прошептал:

— Прощайте, госпожа. Да хранят вас боги, потому что люди уже не спасут.

— Спасибо, Корвин, — я сжала его грубую, мозолистую руку. — Я не забуду этого. Никогда не забуду.

И побежала.

Коридоры темницы слились в один размытый лабиринт — узкие проходы, низкие потолки, скользкие ступени, которые норовили вылететь из-под ног. Я спотыкалась, падала, больно ударяясь коленями о камень, вставала и бежала дальше, не чувствуя ни ссадин, ни усталости, потому что страх и надежда смешались во мне в один горький коктейль, который гнал вперёд быстрее ветра. За спиной уже слышались крики — видимо, смена караула обнаружила открытую камеру и теперь носилась по коридорам, перекрывая пути к отступлению.

Я вылетела в какой-то тёмный, сырой подвал, заставленный старыми бочками и ящиками, нашла лестницу, ведущую наверх, и, перепрыгивая через две ступеньки, поднялась к маленькой железной двери, скрытой густыми кустами терновника с острыми, как иглы, шипами.

Северная стена, поняла я, это северная стена, о которой говорил Корвин.

Я толкнула дверь плечом, и она поддалась, заскрипела ржавыми петлями и открылась, впуская внутрь холодный ночной воздух, который ударил в лицо свежестью и свободой.

За стенами города простирались тёмные, бескрайние поля, уходящие куда-то вдаль, к горизонту, где небо сливалось с землёй. А вдалеке, на востоке, чернела густая, мрачная, стена леса, как туча нависшая над землёй.

Я не знала, куда идти. У меня не было ни карты, ни плана, ни даже понимания, в какой стороне спасение. Но позади злобно, отрывисто лаяли собаки, приближаясь с каждой секундой, и я поняла, что выбора у меня нет.