Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин Страница 104

Голова была где-то в стороне, как зависший процесс: вроде есть, вроде занят, толку ноль.

Агент молчал уже шестые сутки, с той ночи на кухне, после короткого «Игнорируйте».Без синих прямоугольников, без процентов, без команд. Антон не скучал.Тишина в голове была плотнее воздуха, но своих мыслей от неё не прибавилось — только гулрынка и ластик на контакте.

Виктор Гавриленко. Тридцать четыре года.Двое детей.

Откуда-то из-за затылка, из того угла, где хранятся вещи, которые не звали.Имя пришло, пока пальцы тёрли контакт.Пришло и встало — тихо, без объяснений, как человек, который садится рядом на скамейку иничего не говорит. Антон моргнул.Убрал. Вставил модуль обратно в слот.Щелчок. Продолжил.

Радиорынок жил своей нормальной жизнью: трогали корпуса, листали диски, торговались,считали мелочь на картридж. Никто не слышал голос в голове. Никто не знал, кто такойВиктор Гавриленко, и сколько у него было детей.Антон смотрел на рынок и чувствовал себя чужим.Интерфейс знакомый. Система другая.Между ним и этим местом стояла невидимая стена из трёх месяцев, девяти мёртвых и синегопрямоугольника в голове.

С соседнего ряда:

— Серёга! Серё-ог! Ты модем берёшь или нет?

Имя воткнулось под рёбра.Коротко. Тупо. Без предупреждения.Антон ещё не знал — про увольнение, про допросы, про три дня в кабинете безопасников,про вопросы, на которые Серёга не мог ответить, потому что не знал, что отвечать.И тем более не знал, что файлы, которые его руки выкачали через банковский модемныйвход, который обслуживал Серёга, привели службу безопасности банка к Серёгиной двери.Не знал. Но тело знало что-то, чего голова не собрала.Организм помнил вину раньше разума.Имя «Серёга» толкнуло в грудь, и Антон не понял почему, и ластик замер на контакте наполсекунды, и потом продолжил.

Клиент вернулся. Мужик в мятой кожанке, борода недельная, нос красный от холода или отдругого.

— Ну что?

Антон нажал кнопку питания.Короткий писк самодиагностики — нормальный старт.Вентилятор загудел, система грузилась медленно — песочные часы, полоса, ещё полоса, потомрабочий стол. «Мой компьютер». Диск C, диск D. Всё живое.

— Сто пятьдесят, — сказал Антон.

Три полтинника. Антон взял, сложил пополам, убрал в карман куртки.Деньги были мятые.Сто пятьдесят рублей.Около шести долларов.Первые честные деньги за несколько недель.Конверт от Михалыча был другой: за молчание, за подвал, за «не спрашивай и делай». Отмихалычевых денег руки не чище.Эти за почищенный контакт.За то, что умел до всего.

Сто пятьдесят в кармане весили иначе.Легче. Или может, просто купюра меньшего номинала.

Достал пачку. Синяя, мятая, из ларька у метро.Закурил. Дым смешался с канифолью и чужим табаком и мокрым ноябрём, и запахом жареныхпирожков откуда-то с края рынка, и бензином от проезжающих машин.Рядом пацан, лет четырнадцать, в надвинутой кепке, торговал дискетами из обувнойкоробки. «Игры! Doom, Duke, Герои!» Голос звонкий, уверенный, поставленный.Профессионал. Мысль щёлкнула сама: я был таким.Пять лет назад. Продавал кассеты и дискеты на другом рынке, за Савёловским вокзалом.Считал сдачу. Понимал, что уходит быстро, что медленно. Знал, какие дискеты бракованные,какие рабочие.Чувствовал пальцами — щёлкнешь по корпусу, послушаешь, как звенит шторка.Рабочая звенит чисто, битая — глухо.Был нормальным пацаном в нормальном городе.Тогда ему не приходило в голову, что так бывает — когда нормальное кончается.Не приходило, потому что нормальное кончается не сразу.Оно уходит по кусочкам: сначала — отец. Потом — институт, работа, сон.А потом ты стоишь на таком же рынке, только теперь тебе двадцать четыре, и в голове живётчужая программа, и дискеты уже не звенят, и ты не пацан, и ничего нормального.