В аду нам не рады - Сергей Жарковский Страница 107

Всё это нужно и можно было вскрыть, но сначала Мавр решил по-рабочему осмотреть ординаторскую.

Вошли, осмотрелись, остановились, стали присматриваться и принюхиваться. Большая комната, в два трёхстворчатых окна. Помаргивает дневной свет из-под потолка, окна засвечены, все стёкла целые. Четыре стола, шесть или семь стульев полумягких. Шкафы с медицинскими бумагами. Плакаты на стенах, типографские и рукодельные. Умывальник у входа. На ближайшем к двери столе раскрытый журнал дежурств, ручка откатилась к самому краю стола, и бубнящий женский голос доносился из телефонной трубке, лежащей на журнале.

— Так вроде — ничего не живёт, — сказал Мавр.

Грине тоже так казалось. Ни одного тока по воздуху, ничего. Ни затемнения, ни сгущения в пространстве. Все стаканы и чашки (на незастеклённой полке шкафа) перевёрнуты донышками вверх, можно даже не проверять. Цветы в горшках обычные. Чистая вода в графине на столе у окна, графин с пробкой. Только вот трубка с голосом. Гриня разобрал слова уже давно, и разобрал уже, что слова повторяются. Как магнитофон. И уже возникли у него мысли. Но лезть с этими мыслями было рано.

На вешалке слева от двери висело одиноко женское зимнее пальто, скуксились в углу на чистой тряпочке расстёгнутые зимние сапожки. На столе с телефоном, прислонённая к стене, стояла женская обильная сумка, чтобы и красиво, и в магазин зайти. Запах духов и мыла стоял над столом. Опрокинутый стул. «Здесь исчез человек». Мавр обыскал пальто, — ничего, платочек носовой да проездная карточка, декабрь 88. А вот в сумке неожиданно обнаружилось много денег —двумястами рублями был проложен паспорт на имя Медуновой Анжелы Константиновны, 1973 года рождения. «Нормально», — сказал Мавр, прибирая купюрки. Паспорт он сунул Грине, чтобы тот потом сдал в комендатуру, это даже среди Мавра считалось обязательным. «Только не п******, что в госпитале нашли». «Понял, — сказал Гриня прилежно, — ясно». Больше ничего интересного в сумке не было, помада, чистое зеркальце, всё, и в комнате ничего интересного, кроме бубнежа в трубке, больше не было. Бубнёж был интересный. Мавр опустился на корточки и осмотрел трубку с уровня столешницы. Поводил ладонью над трубкой, над аппаратом. Доносился из трубки женский голос, пожилой, разборчивый: «Анжела, Анжела, где ты там ушла, отвечай, что за сирены, учения, что ли, Анжела? Анжела!» И снова: «Анжела, Анжела, где ты там ушла, отвечай, что за сирены, учения, что ли, Анжела? Анжела!»

— Как пластинку заело. Первый раз такое вижу, — сказал Мавр негромко. — Но это всё, — он крутанул пальцем у виска, — точно, «времянка», доказано, Такая есть в автороте, в первом боксе, где диспетчерская. Я туда по разнарядке водил первым летом спасателей с одним учёным, который писатель, как его?

— Савченко, — сказал Гриня.

— Да. Телефона только там нет, с такой пластинкой. А так всё так же. Учёных туда теперь водят, как на водопой... Всех трёх. Военспецы водят, козлы ментовские, скурмачи... Башкало, тварь, любит туда водить: Мавр же провесил трек… Слушай! — сказал он вдруг, сообразив очевидное. — Это она же сейчас там, тогда, прикинь! Это она оттуда, из Зарницы базарит! Вот это гитика, вот это я зашёл! Надо только понять, как продать это.

— И телефон-то городской, смотри, прямой, Валер, — заметил Гриня.