Последнее лето ярла Ульфа - Александр Мазин Страница 108

— Это мой брат, – сказал он. – По отцу. Аскал, сын Аши из рода Бури Аты. – И опередил мой вопрос: – Да, ты знаешь меня как Бури, но отец назвал меня Карак. Карак Бури, ведь я тоже из рода Бури Аты, что значит Отец Волк. Когда наш отец умер, мне пришлось уйти. И я ушел туда, откуда прадеды наших прадедов пришли в степь. Небо благоволило мне, и я достиг цели. И многое познал. И вернулся, чтобы учить Истине. Но некого было учить. Урус, сын Асанкула, поднял верных Небу против хакана Обадии и приверженцев Яхве. Но Незримый Бог оказался сильнее Тенгри, а Урус предал свою кровь ради помощи Хорасана и Константинополя. Так и умер предателем. – Бури, вернее Карак, сплюнул. – А я ушел сюда, в земли склавен, и ушел бы дальше на закат, если бы не встретил тебя. И остался.

— И я этому рад. Хотя так и не понял, почему ты это сделал.

— Я тебя увидел, Ульф, – Бури чуть заметно улыбнулся. – А потом услышал твое имя и понял, что какое-то время наши пути пойдут рядом.

Какое-то время?

Эта фраза мне очень не понравилась. Но спросил я другое:

— А при чем тут мое имя?

— Бури – значит волк. Как и Ульф.

— На севере у каждого десятого в имени есть Ульф, – заметил я.

— В имени – да, но не каждого Небо одарило тем, кто рядом с тобой, – Бури кивнул на моего Волчару, который вдруг проявился слева от меня.

— Ты его видишь? – изумился я.

Бури покачал головой:

— Не так, как ты. Не вижу. Чую. Знаю, что он есть, и он меня видит. Я буду тосковать по тебе, Ульф. По тебе, твоему сыну, твоим родичам. Вы дороги мне, но Аскал – мой кровный брат. И я ему нужен. Потому я ухожу. Завтра.

И он ушел. Мой хирд провожал его. Весь. И слезы блестели на глазах многих. Даже у отца Бернара. Прощаясь, он подарил Вихорьку свой лук. А Заре – золотой медальон с вычеканенной колесницей. Не знал, что у него был такой.

Мне Бури не отдал ничего. Но он уже дал мне больше, чем многие. Потому я снял с себя золотую цепь, подаренную когда-то Рагнаром, и отдал Бури.

Но за Бури отдарился его брат.

Вечером того же дня он пришел в наш лагерь и сказал мне на латыни:

— Я знаю, что это твои люди побили наших на волоках. Но не бойся: пока я в силе, никто не посмеет тебя тронуть. Я знаю историю цепи, которую ты подарил брату. У меня нет такой. Но есть это. Возьми! – Он протянул мне золотую пластину. Длиной сантиметров десять и шириной сантиметра три. На пластине было что-то написано. На двух языках. С одной стороны – на еврейском, с другой – на арабском. Что именно, я прочесть, естественно, не мог. Только буквы опознал. Зато выцарапанное изображение, одинаковое на обеих сторонах, было мне знакомо. Оскалившийся, с прижатыми ушами волчара.

— Это байса, – сказал Бури. – Байса нашего рода. Береги ее. Я сказал брату, что ты тоже нашей крови. Из потерянной ветви.

Бури пришел попрощаться. На нем был синий шелковый халат и такие же синие штаны, заправленные в высокие верховые сапоги с характерным хузарским узором, остроконечная шапка и новый пояс. Лук у него тоже был новый, в чехле хузарской работы, а на шее – парочка украшений с надписями на еврейском.

Держаться он тоже стал иначе. Более важно. Даже когда спешился.

— Из потерянной ветви?

— Ты никогда не говорил, кто твои родители, – сказал Бури. – Но догадаться нетрудно. Ты не из людей Севера. И учителя у нас с тобой были схожие. Только мой – настоящий, а твой… – Бури хмыкнул. И сменил тему: – Байса – это хорошо. С ней тебя примут в любой юрте хаканата. И не только в юрте. А на землях нашего рода ты и твои люди – желанные гости. Учи наш язык. Купи знающего раба и учи. Твой лекарь тебе поможет. Он уже немного говорит по-нашему.