Жрец со щитом – царь на щите - Эра Думер Страница 109

Утром прибыли жрицы эллинского Диониса из Фракии. Лохматые полуголые босячки. Их грубые, как подошвы, чёрные от грязи ступни стоптали не одну дорогу. Жёлтые от пьянок и любовных болезней зубы торчали из воспалённых дёсен улыбающихся ртов. У одной девы была бесстыдно обнажена грудь, другая носила пеплос – подпоясанный кусок ткани, в которых ходили эллинки, только прозрачный, чтобы все видели под ним обнажённые телеса. Волосы третьей напоминали птичье гнездо. Она была самой старшей и опиралась на посох из фебулы.

Я сбежал в отхожее место, пока отец беседовал со жрицами. Меня вырвало. В рыданиях я бросился куда подальше. Мчался через весь Рим, расталкивая людей локтями, падая, разбивая колени, поднимаясь и продолжая бежать.

«Ни за что не отдам свой фатум в руки свихнувшегося отца, – гневался я. – Мы с Луцием Корнелием Марием родились под разным небом. У меня другой фатум – о, помоги, Фортуна!»

В лесу я подвернул ногу и свалился к корням дуба. Спрятавшись в прохладе, скулил от боли, мечтая умереть. Во мне не было ни щепоти стоицизма – я рос в цветах, спелых фруктах и любви. Потому плакал.

Потеряв сознание, я пролежал какое-то время в объятиях могучего древа и проснулся от женского голоса:

«Раненый львёнок».

«Матушка?..» – спросил я, разлепив набрякшие веки.

Силуэт женщины, похожий на зыбкий образ прошлого, опустился ко мне. Волосы, обрамлявшие белёсые груди, пощекотали лицо. От неё исходил аромат мирта, хны и мяты, а ещё будто бы скошенной травы и смородины – как от водяных лилий.

Взор обрёл чёткость, и я увидел перед собой царицу Эгерию. Нимфа, которую я спутал с покойной матерью, глядела, как шуршит дубовая листва. Все грани её божественного стана блестели на солнце, как у отполированного драгоценного камня. Волосы – золото, губы – вишни. Посеребрённая кожа и изумрудные очи излучали болезнетворное сияние.

«Царица, казните меня. – Я попытался выбраться, но вывихнутая ступня распухла и застряла в капкане дубовых корней. – Я хочу исчезнуть. Я не уйду с фракийками».

Эгерия, словно пребывавшая в ином эфире, не слышала моих стонов. Она произнесла следующее:

«В празднество божественных супругов Вертумна и Помоны, тринадцатого августа, ровно в полночь с криком Каладрия тебя настигнет проклятие твоего молочного брата».

«Что?..» – я прекратил метания и застыл, как пойманный зверёк.

«Упьётся вусмерть из рога изобилия вечный раб Вакха, сама кровь его обратится в вино. Вакхант, которого воротит от капли вина, ибо сам он – вино».

Казалось, я поседел от ужаса. Слова долетали ядовитыми африканскими иглами и входили в уши острыми спицами.

«Осталось три дня, вакхант».

«Меня настигнет проклятие Ливия? – спросил я, дрожа от негодования. – Из-за того, что я стану жрецом Бахуса вместо него?»

Эгерия улыбнулась и покинула меня. Я услышал голоса в чаще леса: один из них принадлежал лекарю клана Туций – Плотию, – а второй…

«Луциан!» – Ливий бросился ко мне и попытался оттянуть корягу, стиснувшую распухшую ногу.

«Юный господин так испугался за тебя, Луциан, – сказал Плотий, подхватывая меня под руки, чтобы извлечь из ловушки, – что научился говорить».

За завесой гнетущих чувств я и не заметил, что к Ливию вернулся голос. Он позвал меня по имени.

Меня извлекли из западни. Плотий взял меня на руки, подложив руки под лопатки и колени. Я попросил Ливия подойти.