Год Горгиппии - Софа Вернер Страница 11

— Как тебя?

— Бати, мой учитель.

— Хм, Бати, не знаю… волна довольно опасна, и нужно много силы, чтобы удержать доску в толще… – я приподнимаюсь, пытаясь вглядеться в баламутящуюся трассу для пловцов. Хочу встать, но и здоровая нога подводит меня. Врезаюсь в Бати, и она успевает подхватить меня, нерушимая, балансирует и сажает обратно. У неё покрасневшие на солнце жилистые руки и хилые мышцы. Как и все не-синды, она обгорает. Облачение нетипично тёмное: словно она нарезала чей-то наряд и обмоталась им, обнажив руки по локоть и ноги по колено. Смотреть на неё мне неловко, но проявление упрямства очень похвальное.

— Такой силы достаточно? – хмыкает она. Я моргаю, растерянный.

— В-вполне, – голос не слушается меня, но я быстро беру себя в руки. – Колхидка? – У меня слабость к колхидцам. Кто симпатичный – сразу оттуда.

— Аварка, – не перестаёт ошеломлять меня Бати. – Полное имя Патимат.

Вот почему она так бледна! Аварцы здоровее нас всех – они, пусть близки к Солнцу, своим иноверием научились прятаться от него за горными туманами. Похоже, я не узнал её только потому, что весь первый курс она скрывала свою силу под платком.

— И зачем тебе первенство, Патимат?

— Это станет моей заявкой, Путеводный.

— Заявкой на что? – я знаю и, потому что знаю – отворачиваюсь.

— На Олимпийские игры. Я стану атлеткой, продолжив твой путь.

Личные дощечки Ираида, учителя культуры тела и спорта в Институте полиса Горгиппия:

Если бы я знал, что сказать ей в ответ, – то я бы сказал. Но я не знал и не сказал.

Я молча смотрел, как она берёт свою до блеска отполированную доску из реликтовых предгорных деревьев – инвентарь студенты делают себе сами – и мочит ступни в воде, стараясь привыкнуть к ней. Поверхность нашего моря греется на солнце быстрее, чем тает охлаждающее питьё в трапезных. Она не спрашивает у меня разрешения, а идёт к намеченной цели. Другие девушки сторонятся Патимат, парни стыдливо отводят взгляд, стараясь не смотреть на шрамы от розог на её спине – в её родных землях суровое воспитание, которое осуждается в Синдике.

— Ты сделала подношение, как я просил? – Филлиус возникает передо мной словно ниоткуда, но обращается к Бати. Когда они целомудренно соприкасаются лбами, их силуэты перекрывают сжигающее мои глаза солнце. Я стараюсь не слушать, но всё же слышу – и убежать от чужих тайн не могу.

— Стихия мне не близка, как и ваши Боги, – смело заявляет она. – Я хочу доказать всем, на что способна. Мне нет равных в укрощении живого коня, так почему я могу не справиться с мёртвой водой?

На месте Моря я бы её утопил.

Но незаметно для нас всех, упирая доску в волну и умело балансируя на ней, Патимат встала на воду разрушенного храма Моря. Храма того, кто всеми отвергнут.

* * *

Вечером я сидел у деканши в приёмной, вызванный на покаяние. «Нарушение техники безопасности» – моя любимая директива Института, но сегодня моя вина усугубляется национальностью Патимат.

— Атхенайя, душа моя… – я глубоко вздыхаю, падая локтями на её стол. – Нельзя ли вообще убрать это из нашей клятвы?

— Убрать? – она качает головой, недовольная. Серьги её звенят, а бронзовые волосы сияют в закатных лучах. Ночь нежна, прохладна и потому коротка: темнеет в наших краях всего на пару коротких снов. – «Не навреди студенту» – убрать? Может, тогда сразу «донеси свет знания» убрать? Ты клялся, Ираид.