Невеста по ошибке для альфы из клетки - Ксения Соболева Страница 111

Это было хуже, чем если бы всё оказалось ложью.

Ложь можно было разорвать.

С возможностью приходилось жить.

— Я не буду это решать сейчас, - сказала я наконец.

Громов кивнул.

— Не надо.

— И вы не будете.

— Не буду.

— И контур не будет.

— Попробуем.

— Не «попробуем». Не будет.

Он посмотрел на мой браслет.

— Контуры не всегда спрашивают.

— Тогда будем грубить контуру, пока не научится.

Лука фыркнул. Марта улыбнулась краешком губ. Орлов устало потёр переносицу. Павел Игоревич тихо сказал:

— Теоретически в акт можно внести отказ гаранта от признания эмоционально-правового статуса связи до завершения семидневного срока.

Я посмотрела на него.

— Павел Игоревич.

— Да?

— Вы прекрасны.

Он смутился так, будто его впервые в жизни похвалили не за правильно оформленное приложение.

— Спасибо.

— Внесите.

— Уже.

Подготовка к архиву началась сразу после этого. И чем больше я слушала план, тем сильнее понимала, что слово «архив» в Бюро означало не то, что нормальные люди вкладывают в это слово. Нормальный архив - это полки, коробки, пыль, скучающая женщина в очках и ощущение, что если там кто-то и умер, то от тоски. Старый архив Бюро был другим. Он находился под одним из закрытых административных зданий, ниже официальных хранилищ, ниже списанных технических уровней, ниже тех этажей, существование которых признавалось в документах. Там до реформы хранили не только дела, но и контурные слепки, родовые ключи, образцы связей, старые браслеты, протоколы первых межвидовых соглашений и, как выразился Лука, «всякую дрянь, которую проще запереть, чем уничтожить». В моём представлении сразу возник огромный подвал, где на полках лежит тысяча причин никогда не работать в Бюро. Впрочем, уже поздно.

Официально попасть туда было невозможно. Неофициально - тем более, но именно это, кажется, всех и вдохновляло. Инесса Марковна по защищённой связи объяснила, что прямой запрос доступа сразу попадёт к тем, кому мы не хотим сообщать о своём интересе. Значит, входить придётся через старый технический коридор, которым когда-то пользовались контуристы. Лука знал часть маршрута, потому что старые стаи помогали строить защитные уровни Бюро ещё до того, как Бюро решило, что стаи нуждаются в поводках. Орлов знал официальные патрульные окна. Павел Игоревич знал, какие двери могут быть открыты через устаревшие юридические допуски, потому что у некоторых замков, как выяснилось, есть не только механика и магия, но и бюрократическая логика. Это было почти красиво: чтобы попасть в сердце старого заговора, нам понадобились альфа, свидетель крови, механик стаи, честный охранник, женщина с доступом к теневым каналам, врач с ужасными настойками и юрист, который может взломать дверь актом о временном перемещении архивного материала.

— Я хочу, чтобы это вошло в историю как самая унылая кража со взломом, - сказала я, когда Павел Игоревич объяснял, что один из переходов можно открыть по форме внутреннего перемещения МН-42/Р, если указать несуществующий номер дела из закрытого реестра.

— Это не кража, - сказал он. - Мы ничего не похищаем.

— Мы незаконно проникаем в старый архив под Бюро.

— Юридически спорно.

— О, тогда я спокойна.

Громов стоял у стола и молча изучал схему маршрута. Савельев стоял рядом и выглядел так, будто готов физически удерживать его на месте, если тот решит, что может идти без медицинского допуска. На этот раз Громов, к удивлению всех, не спорил. Он терпеливо дал проверить повязку, выпил лекарство, позволил Марте надеть ему под куртку тонкий защитный ремень с травами и сереброотводящей нитью, хотя лицо у него при этом было такое, будто он предпочёл бы ещё раз посидеть в камере. Марта затянула ремень, стукнула его пальцем по груди и сказала: «Будешь геройствовать - я тебя сама сдам врачу». Громов ответил: «Знаю». И опять не спорил.