Ловелас. Том 2 - Илья Взоров Страница 115

— Эй, парень! Полегче, ты же блокнот слюной зальешь! — крикнул я, ослепительно улыбаясь в объектив его соседа-фотографа.

— Лим Грубинг, «Лос-Анджелес Миррор»! — проорал он в ответ, тыча в мою сторону карандашом. — Что это за чертовщина, мистер?! Кто вы такие? Это протест? Против чего?

— Это будущее, Лим! — я приобнял девушек покрепче, выставляя их декольте на показ камерам. — Запоминай имена: это Сьюзен, это Долли, а это Шерил. А я — Кристофер Миллер. И то, что ты видишь — не чертовщина, а перфоманс в поддержку главного события этого года. Мы запускаем «Ловелас»! Новый журнал для мужчин, которые не боятся признаться себе в том, что они самцы.

— Журнал? — Лим лихорадочно строчил. — Вы хотите сказать, что на страницах будет... это?

— На страницах будет свобода, Лим. Красота без купюр и жизнь без лицемерия.

Вспышки участились. Я кожей чувствовал, как завтрашние заголовки таблоидов уже верстаются в типографиях. «Разврат на дорожке», «Скандал в Граумане». Превосходно. Прогреем рынок перед выходом первого номера.

Но тут общественная мораль, словно почувствовав угрозу, решила нанести ответный удар.

Визг шин заставил толпу на мгновение притихнуть. К самому входу, беспардонно расталкивая зевак гудком, подкатил ослепительно-черный, бесконечно длинный лимузин.

Я увидел, что режиссер Ричард Торп вдруг побелел. Его лицо приобрело оттенок подсохшего известняка. Он буквально бросился к двери лимузина, едва не споткнувшись о край ковра.

Из чрева машины, тяжело отдуваясь, вышел грузный человек. Лысина, очки в роговой оправе, дорогой, но скучный смокинг. Он источал власть и тяжелый, как могильная плита, консерватизм.

— Боже мой... — выдохнул рядом Лим, и его голос заметно дрогнул. — Это же Луис Майер! Владелец Metro-Goldwyn-Mayer. Хозяин этого праздника. Ну всё, мистер Миллер, сейчас начнется...

— А что будет? — я перехватил трость поудобнее, наблюдая за приближением «хозяина».

— Луис — святее Папы Римского! — зашептал репортер. — Он актрис со студии вышвыривает, если юбка на ладонь выше колена. Он верующий христианин, оплот морали! “Хозяин” вас сейчас в порошок сотрет и им почистит Голливудский бульвар. Чтобы звезды ярче светили.

Майер замер, увидев нашу группу. Его взгляд за стеклами очков стал колючим. Он что-то резко, сквозь зубы, спросил у Торпа. Бедный Ричард замахал руками, начал оправдываться, тыча пальцем в нашу сторону.

Луис, не дослушав, двинулся прямо на нас. Его походка напоминала движение танка — медленно, неумолимо, сокрушительно. Репортеры за оградой затаили дыхание, вытянув диктофоны и микрофоны, как копья.

— Что это за безумная клоунада?! — Глас Майера прозвучал как гром среди ясного неба. Он остановился в трех шагах от меня, брызжа слюной от негодования. — Торп! Кто пустил этих шлюх на мою дорожку?! Это премьера серьезного кино, а не вертеп в Содоме!

Он обернулся к свите, которая семенила за ним:

— Позовите охрану! Вышвырните этого проходимца и его девок вон! Немедленно!

Я уже открыл рот, чтобы ответить что-то едкое — в конце концов, мне терять было нечего, — как вдруг из толпы, мягко раздвинув плечи свиты, вышла Полли Адлер.

Она пристально посмотрела на Майера, с такой невозмутимостью, даже превосходством, будто он был нашкодившим школьником, а не величайшим магнатом киноиндустрии.