Псы и чародеи. Книга 1 - Наталья Резанова Страница 115

— Пойдем, а то вдруг со стены увидят…

— Не увидят, но спрятаться где-то надо. Здесь мы не переправимся – глубоко и течение сильное. Надо искать брод… Главное – переправиться, на том берегу у друзей моих поместье есть, там меня укроют.

Продравшись через камыши, они снова выбрались к реке. Валент плюхнулся на землю.

— Все, сил нет…

Ладно, ему простительно, он ранен. Лалаге сбросила башмаки – они были окончательно загублены и разваливались. Немного поколебавшись, стала стягивать платье.

— Ты чего?

— Прости, но у меня тоже сил нет… Провоняла я совсем в этой пакости… Пока не отмоюсь, шагу не ступлю.

Она сказала это совершенно искренне. Конечно, проявлять подобную брезгливость – слабость непростительная, но, будучи у воды, почему бы не смыть с себя грязь? Заодно можно произвести некоторую проверку.

Лалаге подобрала распустившиеся волосы, замотала их узлом, а затем ступила в воду. Валент и тут не солгал – течение сильное, вода холодная, особо не расплаваешься. На мелководье тоже не поваляешься – дно у реки каменистое, а чуть дальше шагнешь – глубоко. Она умылась, окунулась несколько раз и повернулась к берегу – посмотреть, что делает Валент.

Лично она на его месте быстро проверила бы вещички попутчицы, – вот они, неприглядной кучкой лежат. Но он не стал выяснять, что за птица досталась ему в спутницы. Его больше привлекала сама спутница. Он приподнялся, сел, уставясь на Лалаге.

Она вышла из воды, подняла руки, поправляя волосы. Знала, что делать, – ее этому учили. На ее теле, в призрачном предутреннем свете казавшемся мраморно-белым, не было ни шрамов, ни ожогов. В приюте заботились, чтобы воспитанницы избавлялись от подобных отметин, если их заполучали. Но Лалаге за все годы не была ранена столь серьезно, чтоб мог остаться шрам.

Распущенные волосы, в которых запутались последние бусины, упали на плечи. Темное на белом. Чистота юности – и тьма страсти. Такое сочетание весьма действенно.

На Валента оно точно подействовало. Лалаге нагнулась, чтобы взять платье, а когда подняла его, то Валент уже был рядом. И про усталость забыл, и про рану.

— Асна, мы ведь и так… собирались этой ночью быть вместе…

Больше слов у него не нашлось. Он обнял ее и жадно прижал к себе. Она отбросила платье в сторону, чтоб не мешало. Сначала Валент целовал ее в губы, затем спустился ниже, как младенец, ищущий губами сосок.

Тогда она и ударила его ножом стражника, который прятала под платьем. Била в печень – при разнице в росте удар в грудь мог оказаться не смертельным, еще неудачнее был бы удар в голову. А так он умер сразу.

Вот что она могла бы сказать ему.

«Знаешь, моя мать была крестьянкой, вдовой, и жила на окраине деревни, возле реки. Однажды где-то поблизости было сражение, и после него матушка выловила из воды раненого мужчину и приволокла к себе. Перевязала и выходила. А когда он малость окреп, то изнасиловал ее, ограбил и смылся. Мать в деревне травили из-за приблудного младенца, издевались над ней. Свое отродье она ненавидела, но придушить меня у нее не хватило храбрости, поэтому она избавилась от меня, отдав в приют. Я была тогда мала, но успела усвоить – ни одно доброе дело не остается безнаказанным».

Так она могла сказать, но не сказала. Потому что успела усвоить и другое – кто говорит, когда нужно бить, долго не живет. И давно решила не болтать – ни когда станет убивать, ни когда придет черед быть убитой.