Сколько волка ни корми - Карина Володина Страница 116

— То, что только волк понять может, – спокойно лют отвечает. – Не дано тебе это – и нет в этом ничего плохого, каждый свой путь пройти должен. Вон. Вон путь твой.

Смотрит лют вдаль – смотрит туда же и Вран.

И видит, за одной из лютиц видит, тоже уж совсем человеком ставшей, огни деревни родной. Видит в колебании пламенном тропинку вниз по склону, в свежем снегу протоптанную, – да только не в лес она ведёт, откуда они с Баей пришли, а в деревню. К сторожке нелепой над частоколом. К воротам призывающе распахнутым – никогда община на ночь ворота открытыми не оставляет, а вон какой морок услужливый лют напустил.

— Не могу я, – хрипло Вран говорит. – Не оттуда я… хозяин… пожалуйста… Судьба моя…

— …в деревне твоей придумана, там она и останется, – продолжает за него лют. – Не бойся. Не бойся, Вран из Сухолесья. Отпусти волка, отпусти его, сам ты его себе вообразил – не живёт в тебе душа волчья. И тебе с волками не жить. У каждого своё место есть – и не рядом с Баей твоё.

— Не рядом… – рассеянно Вран повторяет, медленно на люта взгляд переводя.

Не злость уже у люта в глазах, не раздражение – понимание в них теплится, совсем как души его две, Врану для наглядности показываемые: смотри, смотри – вот как должно быть, если бы и впрямь из наших ты был. Не один, а два цветка огненных в твоей груди распуститься должны, а ты всё с сорняком своим чахлым носишься да строишь из себя кого-то. Волка какого-то в себе воображаешь. На волчицу какую-то надеешься. Да не на «какую-то» – на дочь Лесьярину, дочь той, кто сама однажды, может, здесь стоять будет – а, возможно, и сама Бая одно из этих мест займёт.

Тёплый, жёлтый свет из груди люта исходит. Тёплый, жёлтый свет на снегу перед Враном мерцает.

— Не рядом, – ещё раз Вран повторяет. Кивает на грудь лютову. – Не рядом, потому что души у меня второй нет. Как у вас… Души это ваши, верно?

— Верно, – кивает и лют.

А Вран вместо его ответа совсем другое слышит.

Песня одна Врану вспоминается – нехорошая песня, дурная, уж как пороли за неё старейшины, хоть от кого намёк на неё услышав, – а всё равно засела она в голове его, как всегда всё плохое заседает, что выбить из тебя хотят.

«Солнце за дол село,

Всё мне тут приелось», – безобидно песня эта начинается, и чудится Врану, что видит он вместо люта Латутку хитрую, тихонько слова запретные у реки в сумерках напевающую.

«Серого поймала,

Душу украла!»

Расчёсывает Латута волосы игриво, совсем как русалка болотная – и на Врана лукаво смотрит, а под грудями её обнажёнными два цветка желанных распускаются.

«Ать – за хвост схватила,

Ать – на кол ссадила,

Ать – шесть раз встряхнула,

Ать – душа моя!»

Уже не жёлтые эти цветки – алые, манящие, протяни руку, коснись – и в твоей груди они зажгутся, а не в чужой, совсем эти цветы не ценящей, совсем ими делиться не желающей…

«Буду лютой бегать,

Буду лесом сыта,

Буду песни лютьи

Всем подругам петь!»

— С рождением они к вам приходят, души ваши, – негромко Вран говорит. – Легко совсем… ничего вы не делаете, чтобы их заслужить. А я должен. А я всё должен и должен – и всё не так.

Хмурится лют, отвечает, кажется, Врану что-то – но звучит у Врана в ушах лишь новый песенки напев:

«Будут все подруги

Хвост мой серый гладить,

Будут все красавцы…»

— Легко приходят, – громче Вран повторяет. – Легко пришло…