Невеста по ошибке для альфы из клетки - Ксения Соболева Страница 118

Пластина на двери вспыхнула серым. Изнутри донёсся щелчок. Потом ещё один. И ещё.

А потом за дверью кто-то засмеялся.

Не детским смехом.

Не мороком.

Взрослым, спокойным, бархатным голосом из моей возвращённой памяти.

— Наконец-то, - сказал голос за дверью. - Гром всё-таки привёл Лису.

Павел Игоревич побледнел так, что в темноте стал почти светиться.

Орлов поднял оружие.

Лука выругался.

Громов открыл глаза, и в них было столько зверя, что я впервые по-настоящему поняла, почему Бюро строило клетки.

Дверь медленно открылась.

За ней был архив.

Бесконечные ряды полок, стеклянные капсулы, металлические шкафы, висящие в воздухе тонкие контурные нити, тусклый свет под потолком. И в центре прохода стоял мужчина в тёмном костюме старого покроя. Высокий, худой, седой почти полностью. Лицо обычное. Даже приятное, если не смотреть в глаза.

Глаза были серебряные.

Он улыбнулся мне так, будто мы давно знакомы.

— Здравствуй, Лиса, - сказал он. - Твой отец очень старался, чтобы ты дошла сюда живой.

Я почувствовала, как Громов сделал шаг вперёд, закрывая меня плечом.

А серебряные глаза мужчины стали ещё светлее.

— Не рычи, Роман. Третий замок открывается не яростью. Третий замок открывается, когда зверь узнаёт хозяина.

И тогда где-то в глубине архива, за рядами полок и стеклянных капсул, что-то огромное, невидимое и живое ответило ему низким рычанием.

Не Громов.

Что-то другое.

И браслет на моей руке впервые за всё время вспыхнул чёрным.

Глава 9. Зверь в архиве

Глава 9. Зверь в архиве

Чёрный свет на браслете оказался хуже красного. Красный хотя бы был понятным: тревога, боль, угроза, нарушение дистанции, очередной пункт в протоколе, после которого Павел Игоревич бледнеет, Орлов хватается за оружие, а Громов делает лицо человека, готового ломать стены. Красный был цветом сирены, крови, запрета, всего того, что организм умел распознавать без инструкций. Чёрный же не должен был светиться вообще. Чёрный - это отсутствие света, дыра в месте, где раньше был смысл. И когда тонкий обруч на моём запястье вспыхнул именно так, будто внутри него зажгли кусок ночи, я впервые за эти два безумных дня подумала не «ну конечно, опять», не «сейчас бы домой», не «надо будет написать жалобу», а очень просто и тихо: вот теперь действительно плохо.

Браслет не жёг. Не колол. Не тянул за сердце, как при расстоянии от Громова. Он стал холодным. Сначала просто неприятно прохладным, потом ледяным, а потом холод ушёл глубже, под кожу, в кость, в кровь, туда, где нормальный человек вообще не должен чувствовать никаких браслетов, печатей, контуров и прочей древней мерзости. Я машинально схватилась за запястье, но Громов перехватил мою руку раньше, чем я успела дотронуться до обруча.

— Не трогай, - сказал он.

Голос у него был уже не совсем человеческий. Не рычание, нет. Он говорил словами, ровно, отчётливо, но за каждым звуком стояло что-то низкое, огромное, напряжённое до хруста. Так, наверное, мог бы говорить лес перед тем, как по нему проходит пожар.

— Что это? - спросила я.

Удивительно, но голос у меня не сорвался. Возможно, потому что страх наконец дошёл до той степени, где человек перестаёт кричать и начинает звучать почти спокойно. Как мертвец, который ещё почему-то стоит.

— Чёрная фиксация, - ответил Павел Игоревич откуда-то сбоку.