Змеелов. Гадючий остров - Даха Тараторина Страница 122

Она бережно подняла куколку-Соколка, переложила на вторую кровать. Промелькнула шальная мысль: ну как не дитенок вовсе лежит спеленутый, а самый настоящий змееныш? Промелькнула – и исчезла, стоило Ирге взять сыновца на руки.

Когда придет срок и дневное светило встанет ровно посередь неба, Ирга вынесет Соколка во двор и поднимет на вытянутых руках, испрашивая благословения. Как и Подарочек Тени, сотворить эдакое таинство стоило Васовой матери, но ныне в семье старшая Ирга… В семье… Солнышку она Соколка еще не показала, но в семью приняла, не задумавшись. Нет пути назад. Да и не было с тех самых пор, как колдовка услышала плач обиженной девчонки из камышей.

Звенигласка поглядела на Иргу, на сына, на дверь, за которую будто хотела выскочить и прочь бежать… И как заревет!

— Эй, ну что ты! Эй!

В далеком детстве, покуда нет различий меж братом и сестрой, Ирга делала так же: взобралась на кровать и вытянулась вдоль бока посестрицы, обняла.

— Что ревешь? Страшное позади, все. Ты справилась.

— Нет, – прошептала Звенигласка. – Нет, не справилась. Я не могу, не могу, не могу… Видеть этого дитенка не могу! Забери его от меня, Ирга, забери, прошу! Сил моих нету! Придушу, в окошко выброшу, свиньям отдам… Как есть говорю: не могу! Не могу! На него гляжу, а вижу… Вижу…

Ирга сцепила зубы.

— Их, – закончила она. – Их видишь.

— Да…

Дурное пришло колдовке на ум.

— Ты ведь не от боли закричала на торге, верно?

Звенигласка попыталась отстраниться, но Ирга обняла ее, прижала к себе, впитывая боль и страх.

— Говори, – приказала она. – Не от боли, верно?

— Нет…

— Что ты узнала?

Звенигласка прошептала:

— Конька… Гребень с коньком. Сначала. Мне братец его вырезал до того… до того, как их всех… соседи…

О том, как Кардычаны вырезали и разделили меж собой их посевы в голодный год соседи, Ирга знала. И о том, что Звенигласку родня отбила и дала убежать в лес, – тоже. А вот о том, кто ее в том лесу догнал, рыжуха лишь догадывалась.

— А потом… Глаза подняла…

«Матушка Жаба! Мудра ты, все ведаешь наперед, – подумала Ирга. – Вот отчего буря началась! Вот кого не подпускала ты к острову! А Первак, добрая душа, самолично душегубов привел…»

— Повернись, серденько. Не надо ничего говорить, знаю, что больно. Слова ни к чему…

Звенигласка подчинилась. Это сначала кажется, что в глаза покойнику глядеть страшно. Куда страшнее глядеть в живые синие очи. Глядеть в живые, а видеть – мертвые. Звенигласка божилась, что обиду и страх оставила на Большой земле, что в Гадючьем Яре заново родилась и о былом позабыла. Врала. Не позабыла, а лишь затолкала ужас поглубже, чтоб никто не выкопал и не дознался. Но любое закопанное горе пробивается сквозь сухую корку безразличия и дает ядовитые всходы.

Ирга увидела все. Каждый миг. Каждый удар. Каждый толчок. Каждое дрянное слово. И смех. О, как они смеялись, измываясь над беззащитной напуганной девкой, как весело и хорошо им было!

Все вокруг стало ярче и громче. Солнышко еще не целиком поднялось над горизонтом, но комнату будто залило полуденным светом. Прерывистое дыхание Звенигласки и ровное – Васа в кухне, быстрый стук маленького сердечка, скрежет точила о металл… Все звучало одновременно и оглушительно. Шепотки дочерей старосты на другом конце дома, козье меканье в хлеву… и смех. Смех, доносящийся из пристройки, где ночевали торгаши. Днем Ирга не всматривалась в них, зато теперь знала в лицо каждого. Знала так же хорошо, как Звенигласка. Никогда не сумела бы забыть. А они смеялись. Снова смеялись…