Добрые духи - Б. К. Борисон Страница 126

Сколько раз Гарриет собирала в себе смелость заговорить, и её отметали так, словно она и рта не открывала?

— Ну, я… — Гарриет замолкает и тяжело глотает, ерзая на стуле. — Как вам известно, я…

— Ради бога, — огрызается мать во главе стола. — Хватит мямлить. Выкладывай.

— Мне не нравится быть юристом, — вырывается у неё. Она прижимает ладонь ко рту, будто больше всего на свете хочет затолкать слова обратно. — Мне не… это не делает меня счастливой. Я хочу быть счастливой.

— Счастливой, — фыркает мать. — Карьера не обязана делать тебя счастливой. Она должна строить твоё наследие. Наследие твоей семьи. Или ты забыла?

— Я не согласна, — говорит Гарриет. Она изо всех сил удерживает зрительный контакт с матерью. — Есть и другие способы чтить наследие нашей семьи. Юриспруденция мне не подошла. Ты знаешь, что не подходит. Тётя Матильда говорит…

Донна Йорк замирает. Гарриет только что плеснула керосин на открытое пламя.

— Ты обсуждала это с Матильдой?

— Да, — колеблется Гарриет. — Но это не то, что ты думаешь.

— А что, по-твоему, я думаю?

За столом опускается тишина. Даже отец теперь выглядит заинтересованным, его взгляд мечется между женой и дочерью.

— Ей пришлось вытаскивать это из меня. Я не шла к ней с намерением жаловаться. Но она чувствует меня, мама. Она понимает, когда мне плохо.

Мать изящно приподнимает одну бровь.

— А я — нет?

Гарриет не отвечает, но её молчание звучит громче слов.

«Не можешь. Ты никогда не могла».

— Понятно, — мать откладывает вилку и складывает руки под подбородком. — И что же моя сестра сказала поэтому семейному вопросу?

— Я не думаю…

— Нет-нет. Я бы с удовольствием услышала, что Матильда думает об этом, — произносит мать, и её голос сочится сарказмом, — которая так искусно игнорирует семейные обязанности. У неё нашлись для тебя советы? Лучший вариант?

Гарриет ищет поддержки у сестры, но Саманта уставилась в тарелку, двигая овощи туда-сюда. Парень Гарриет столь же бесполезен, развалился на стуле, скрестив руки на груди, обе брови подняты, он следит за разговором, как за теннисным матчем.

— Мы пили кофе после дела Джейкобса на прошлой неделе, — начинает Гарриет.

— О, чудесно, — перебивает мать. — Значит, ты обдумывала это решение целую неделю.

— Дольше, чем неделю, — говорит Гарриет, и её голос дрожит.

Я вспоминаю спор в кладовке, где обвинил её в такой же поспешности.

«Как давно ты об этом думаешь?»

Я сжимаю её руку в своей.

— Дело Джейкобса было тем ещё провалом, — хохочет отец, нарезая стейк. Лицо Гарриет заливает багровый цвет. — Клерки обсуждали это всю неделю.

— Что случилось? — шепчу я Гарриет.

Она качает головой, дрожащей рукой проводя по лбу, наблюдая, как разворачиваются события в её воспоминании.

— Я нервничала, выступая в суде. Я… меня вырвало в мусорное ведро на середине вступительной речи. А потом я опрокинула это ведро.

— О, милая.

Я знаю, как для неё важно мнение других.

— Это ужасно.

— Так и было, — соглашается она.

За столом Донна продолжает пристально смотреть на дочь.

— Итак? Что сказала моя сестра?

Гарриет выглядит так, будто хочет провалиться сквозь пол.

— Она сказала, что мне стоит подумать о том, чего я действительно хочу. Что я годами вслепую шла по этому пути. Что, возможно… немного времени не повредит.