Под драконьей луной - Робин Слоун Страница 127

— И это тоже. Если яблоко не трехмерное, а трехсотмерное… – Питер размашисто рисует на доске дикие петли, – то его сердцевина будет в сущности пустой, а кожура – невероятно толстой.

Питеровы модели мира учитывали сотни тысяч измерений, и кооперации процветали за счет этой толстой кожуры.

— У Змии сорок три миллиона измерений, – говорил Ариэль.

Питер медленно кивает.

— В начале координат должно быть невыносимо пустынно.

В дебрях многомерной математики, где интуиция вам не поможет, надо быть поосторожнее с аналогиями, что Питер Лиденхолл прекрасно знал – и даже сам на этом настаивал. Впрочем, осторожность не означает запрета. В работе аналогии позволяли ему перебросить мосты через зияющие пропасти. Он никому не говорил (но я-то знал), что он наконец-то одолел модели мира с помощью стихотворной строчки. Мощная индустрия коопераций балансировала на кончике Оденова пера.

Так что, когда Ариэль начинает: «В начале координат должно быть не только пустынно…» – Питер просит его продолжать и терпеливо ждет, пока мальчик додумает мысль. Наконец Ариэль говорит:

— Там должно быть еще и одиноко.

Ариэль часто обедал с Гарибальдом, которого находил наименее расплывчатым из ученых. Что-то в характере этого человека удерживало его в мире, несмотря на Змиины чары.

Как-то после еды они, по обыкновению, сели за карты. Гарибальд, следуя ритуалу, отыскал в колоде даму и отложил в сторону. Она наблюдала за их игрой, безмятежная, непотревоженная.

Мальчик всякий раз попадался в капкан Гарибальдовой стратегии, но ничуть из-за этого не досадовал.

Покуда они играли, он рассказал о своих визитах к Ингрид: что находит путь, только если совершенно расслаблен или, еще лучше, ничего не соображает со сна. Только тогда перед ним появлялась чаша.

— В колодце все так же? – спросил он.

— И да и нет, – ответил Гарибальд. – Там и труднее, и легче. Труднее, потому что физически тяжело нырять на глубину… но легче, потому что давление растет… – он руками изобразил давящие с обеих сторон стены, – и наступает момент, когда ты уже не чувствуешь границы между водой и собой. Наступает полный покой, и кажется, будто растворяешься.

— И тогда ты находишь чашу?

— Я в жизни не слышал, чтобы кто-нибудь находил чашу! Для меня это, стыдно сказать, очень красивая девушка, которая выплывает из глубины. Я всякий раз изумляюсь. Мы целуемся! Я закрываю глаза – не умею целоваться иначе, – а когда открываю их, я со Змией. Хм. – Гарибальд деловито рассортировал карты у себя в руке. – Мы все привносим во встречи собственный темперамент. Некоторые ученые вообще наотрез отказываются говорить, как попадают к Змие.

Что вообще такое встречи со Змией? Каковы их механизмы? Айгенграу – сон… либо использует те же механизмы, что и сны. Анты сто лет колотились башкой о панорамные дисплеи, прежде чем сообразили, что в мозгу есть убедительный сенсорный симулятор, и заставили работать его.

Быть может, Змия – тоже своего рода сон.

— Ты входишь через разрушенный чертог? – спросил Ариэль.

— Нет, но я помню его по Прозрачному водоему. Уютное местечко.

Разрушенный чертог… уютный?

— По сравнению с тем, что предстает в колодце, – да. Как бы объяснить… разрушенный чертог из Прозрачного водоема был бы отличным чуланчиком для швабр в неописуемо огромном лабиринте Змииного колодца, где в одно помещение нельзя войти дважды. А теперь хватит тянуть время. Карт почти не осталось. По-моему, ты проиграл.