Калинова Усадьба - Алла Титова Страница 130

Стук в дверь грянул как гром среди ясного неба.

Злата вздрогнула, отпрянула от пастушка. Сердце ухнуло куда-то вниз, в животе похолодело, ладони мгновенно взмокли. Стук повторился — настойчивый, громкий, нетерпеливый.

— Злата! — голос матери. — Ты не спишь? Открой!

Пастушок замер, глядя на неё расширенными от ужаса глазами. В полумраке его лицо казалось бледным, почти белым, а зрачки — чёрными провалами. Злата уже вскочила с постели, заметалась по горнице, нашаривая ногами чуни.

— Там, — шепнула она, указывая на каморку за печкой, где хранились старые сундуки, мешки с тряпьём и всякая рухлядь. — Быстро! И тихо!

Он метнулся, как тень, бесшумно скользнул в темноту каморки, прикрыл за собой дверь. Только половица скрипнула один раз — и затихла. Злата накинула на себя верхнюю рубаху, запахнула ворот, зажгла новую лучину от догорающей — руки дрожали, пальцы не слушались. Глубоко вздохнула, выдохнула, заставила себя успокоиться.

Отодвинула тяжёлый сундук, которым на ночь подпирала дверь, откинула засов.

— Матушка? — она постаралась, чтобы голос звучал сонно, удивлённо, с лёгкой ноткой недовольства, что её разбудили. — Ты чего так поздно? Случилось что?

Мать влетела в горницу, огляделась быстрым, цепким взглядом. В глазах её горело что-то странное — смесь тревоги и… ликования? Она была не одна — за её спиной маячила испуганная девка-служанка, но мать махнула ей: «Ступай, жди внизу». Девка исчезла.

Злата сделала вид, что ничего не замечает.

— А что случилось? — повторила она, зевая и прикрывая рот ладошкой. Из-за печки не доносилось ни звука — пастушок сидел тише воды, ниже травы.

Мать подошла к столу, опустилась на лавку. Руки её дрожали, когда она протягивала дочери свёрнутую в трубку бересту, перевязанную суровой ниткой.

— Читай, — сказала она.

Злата взяла, развязала нитку, поднесла к лучине. Пробежала глазами. И замерла.

«Простите меня. Не ищите. Считайте меня мёртвым. Уезжаю навсегда. Освобождаю Злату от обещания. Выкуп остаётся ей. Прощайте».

Почерк торопливый, размашистый, но узнаваемый — Данияр писал сам. Без свидетелей, без подписей. Просто лист бересты, исписанный с одной стороны, и всё.

Она перечитала ещё раз. Потом ещё.

В голове сначала было пусто — ни одной мысли, только звонкая тишина. Потом они посыпались одна за другой, как горох из прохудившегося мешка, как искры из костра, в который плеснули масла.

Свадьбы не будет. Данияр ушёл. Выкуп остаётся нам. Мы спасены.

Но… он выбрал безродную нищенку. Её, а не меня.

Последняя мысль кольнула остро, как заноза, как осколок стекла, случайно застрявший в пальце. Злата даже поморщилась — неуловимо, на миг, но мать заметила.

— Ты чего? — встревожилась она.

— Ничего, — Злата взяла себя в руки. Лицо её стало ровным, спокойным, как у хорошего игрока в кости, который только что проиграл, но не подаёт вида. — Когда?

— Прошлой ночью, видно, — мать всхлипнула, промокнула глаза уголком платка — тем самым, расшитым петухами, который она всегда носила за пазухой. — Утром нашли записку в его горнице. Искали — нигде. Богояр говорит: считать мёртвым. Не велит искать.

Злата молчала. Смотрела на записку, и перед глазами стояло другое — лицо Данияра, его пустые глаза, его глухой, разбитый голос, когда он рассказывал про Параскею. Он любил её. Всё это время любил только её. А она, Злата, была для него — чем? Спасательным кругом? Формальностью? Разменной монетой в игре, которую он вёл сам с собой?