Невеста по ошибке для альфы из клетки - Ксения Соболева Страница 133

Потом пришла моя очередь. Савельев взял мою руку так осторожно, будто она принадлежала не мне, а какому-нибудь редкому экспонату с плохим характером. Кулак распух, костяшки покраснели, кожа на одной была содрана. Я честно надеялась, что это выглядит героически. Судя по лицу Савельева, выглядело тупо.

— Чем били? - спросил он.

— Мертином.

Лука снова прыснул.

— Я спрашиваю, какой частью руки.

— Кулаком. Неправильной частью, судя по вашему лицу.

— Удивительно трезвая самооценка. Пальцы сжать можете?

Я сжала. Больно, но терпимо. Нет, не терпимо - это слово мы запрещали Громову, значит, и мне нельзя им злоупотреблять. Больно, но можно не орать. Савельев прощупал кости, заставил согнуть пальцы, повернуть кисть, потом вынес вердикт: перелома нет, сильный ушиб, содранную кожу обработать, на ночь повязка, ближайшие сутки не бить архивариусов, стены, альф и юридические объекты.

— А если очень надо? - спросила я.

— Ногой.

— Савельев, - сказала Марта.

— Что? Я реалист.

Громов, сидевший напротив, смотрел на мою руку так, будто это была не ссадина, а личное обвинение. И вот это уже раздражало.

— Не делайте лицо, - сказала я.

— Какое?

— Словно вы собираетесь отомстить за мои костяшки.

— Уже собирался до костяшек.

— Тем более не надо.

— Мертин ударил по тебе через образ отца.

— И получил в подбородок.

— Мало.

— Не спорю. Но в тот момент это было всё, что у меня было.

— У тебя был нож.

— Мы уже обсуждали. Я забыла.

— Как можно забыть нож?

— Очень просто, когда тебя эмоционально атакует фальшивый отец, а рядом архив орёт, брат вашего зверя просит вернуть себя, Павел Игоревич творит юридическое чудо, а вы собираетесь стать семейной катастрофой. У людей в стрессовой ситуации бывают разные приоритеты.

— В следующий раз помни.

— В следующий раз я постараюсь заранее включить в план пункт «ударить злодея правильным инструментом».

— Лучше не бей.

— А вот это уже вы выбираете за меня.

Он замолчал.

Марта, перевязывая мне руку поверх обработки Савельева, довольно кивнула:

— Быстро учишься.

— У меня хорошие раздражители.

Громов посмотрел на Марту.

— Не поощряй.

— Поздно, - сказала она. - Её отец был такой же. Только язвил суше.

Я застыла. Уже не от боли. От этой внезапной фразы, брошенной почти бытово, пока мне мотали повязку. Её отец был такой же. Не великий свидетель, не исчезнувший союзник, не человек с ключом и тайной. Просто отец. Человек с манерой язвить суше. И почему-то именно такие маленькие детали разрывали лучше больших откровений.

Марта это заметила, но не стала извиняться. Она вообще, кажется, не верила в извинения за правду, если правда не была сказана со злостью.

— Он бы гордился, что ты ударила Мертина, - добавила она.

— И ужаснулся бы, что я забыла нож?

— Нет. Это уже Роман.

Громов отвёл взгляд к камину. В пламени его лицо стало ещё более закрытым. Разговор про Мертина, Кирилла, отца и архив явно складывался в нём не словами, а чем-то тяжёлым, звериным. Он не рассыпался. Не ушёл. Но я чувствовала, как внутри него стоит боль. Не от серебра. Другая. Старше. Глубже. Он увидел брата. Не живого, не мёртвого, не призрака, а украденный след, превращённый в замок. Освободил. Или помог освободить. И теперь сидел у камина, пока все вокруг пили чай, спорили с врачом и шутили про документы, а где-то в нём, вероятно, снова хоронили Кирилла. На этот раз по-настоящему.