Змеелов. Гадючий остров - Даха Тараторина Страница 139

— Вот еще!

Он отпустил. Сел, уперев локти в колени. Почему-то вдруг ссутулился и словно даже побледнел. Потом подал бутыль:

— Пей.

Брага сладко пахла ягодами и травами. После того, что случилось меж ними, во рту у Ирги было сухо, и она сделала глоток прежде, чем вспомнила слова брата: колдун не пьет браги. Для чего же тогда принес с собою бутыль, терпко пахнущую травами?

Ирга медленно отняла горлышко от губ и спросила не своим голосом:

— Что там?

Змеелов не обернулся.

— То, чего лучше б у меня не было, – ответил он. – Ты ведь весь сундук облазала, все зелья перебрала. Отчего ж не догадалась подменить это? Выкинула бы – я б и не спросил. Обманулся бы. Позволил…

В горле стало сухо-сухо, как становилось всегда, когда колдовка волновалась. Она облизала губы. Затем еще раз и еще, но те иссохли настолько, что начали трескаться. Она хотела поднять руку, пощупать – и не сумела. Локти намертво прилипли к телу: не шелохнуться. Темная ночь посветлела. Сколько себя помнила, Ирга славно видела во тьме, но на сей раз было вовсе чуднó. Ночь стала цветной: плавой[7], бусой[8], зекрой…[9] И громкой! Какой громкой стала ночь! Плеск рыбьих хвостов и смех утопниц, шорох нечистиков в траве и тяжелое размеренное дыхание Змеелова, далекий крик выпи и скрип крачки. Сердце. Ее – колотящееся от ужаса. И его – неслышное. У Змеелова нет сердца, Безлюдью отдал. А она, глупая, все надеялась его отыскать!

Ноги отнялись, но почти сразу стали гибкими и подвижными, кожу стянуло чешуей, а по растрескавшимся губам скользнул раздвоенный язык. И тогда Змеелов наконец повернулся:

— Ты хорошо провела меня. Складно. Я искал, как дурак, гадину по всему острову, ждал, когда она выползет из болота. Но она никогда не выползала из болота – она спускалась в него. Все это время ты была подле меня.

— Что ты такое говоришь?

Ирга подалась к нему, но Змеелов на своем веку поймал множество змей, перехватил и эту. Он кинулся, локтем придавил ей горло. Ирга хотела оттолкнуть, но руки не слушались и все липли к ребрам, словно пытаясь прирасти. Зато хвост, длиннющий змеиный хвост, обернулся вокруг ноги колдуна.

— Пусти…

— Смешно тебе было, да? Смешно?!

Она извивалась под ним, как до того извивалась от наслаждения. Но нынче крепкие объятия сулили не распутную радость, а смерть.

— Скольких ты убила? Только тех, о ком я знаю, или были еще?

Она хотела ответить. Закричать, заплакать, но вместо слов изо рта раздалось шипение.

«Может, и ближе, чем сама думаешь», – сказала волхвица-отшельница про гадину. Да кто ж знал, что так близко надобно искать!

Вот о чем стоило расспрашивать волхву. Та сохраняла человечье обличье наполовину, Ирга же собственный рассудок сохранить не могла. Животный ужас захлестнул ее и придушил сильнее колдуна.

А он нависал над нею, свирепый, грозный и невыносимо, страшно одинокий. И тоже задыхался от тоски:

— Проклятый гадючий остров! Лучше бы я сдох прежде, чем попал сюда!

С этими словами колдун прижался к ее растрескавшимся губам, а Ирга ощутила, каково же колдовство Змеелова на вкус.

Горькое. Кислое. Тухлое. Колдовство Змеелова несло смерть, и на вкус оно было смертью. Сила покинула изменившиеся руки и ноги Ирги. До последнего она смотрела на колдуна, взглядом силилась докричаться. Тяжко, наверное, было кузнецу, лишенному всякой возможности двигаться, запертому в собственном теле. Тяжко. Но не так больно. Его-то обездвижил в драке наглый чужак, а Иргу…