Windows. Окна Большого города - Марина Белкина Страница 141

В двух окнах седьмого этажа в доме напротив не горел свет. За окном кухни, под красным абажуром, были Оксана и Володя. Оксана сидела, опустив плечи. На скуле чернел синяк, левая рука выше локтя заклеена пластырем. Несмотря на все это, Оксана выглядела как мученица на иконе. Прекрасные, словно подсвеченные снизу невидимой рампой, волосы, спокойное умиротворение на печальном лице. Белая птица – а ведь это именно она наблюдала за происходящим из темноты за окном – подумала: «А не забрала ли Оксана вместе с собственным и частицу лица Евы?»

Володя стоял возле Оксаны и гладил ее по голове.

— Мамочка, почему ты такая грустная? Кто тебя обидел?

— Голова болит, – чуть слышно отозвалась Оксана.

Володя осторожно коснулся ее плеча.

— Откуда это? Это он? Мамочка, прости меня. Прости, что грубил тебе. Я так больше не буду, – его голосок задрожал. – Я теперь всегда буду с тобой.

По щекам катились слезы.

— Я буду защищать тебя от него. Я буду твой рыцарь. Ты только прости его. Он случайно, он хороший.

Они обнялись. Сцепились, как уцелевшие после кораблекрушения.

На следующий день Ева услышала разговор бабушек на лавочке у подъезда:

— Активиста-то нашего снова забрали в психушку. Бесновался, выброситься из окна возжелал. Антихрист, – говорила бабушка, сидевшая на скамейке с помойным ведром в ногах.

— Жена его бросит, точно вам говорю, – вторила ей Аглая Ивановна.

Ева слышала, что с тех пор, как Кристина выскочила замуж и укатила в Италию, Аглая Ивановна присматривает за Мариком.

— Евочка, это ты? – запричитала бабушка с помойным ведром, как плакальщица на похоронах. – Бедная, бедная! Да ты садись, посиди. Устала, небось.

Она указала жилистой рукой на скамейку. Ева оглядела бабушек, немощных, стареньких, в стоптанных сапогах, и посмотрела на вакантное место в их компании. Она собрала последние силы, чтобы скорее проскользнуть мимо местного трибунала, и замерла на месте. От входа в подъезд ковылял царь помойки, бродячий кот Варфоломей. Только в нем теперь было мало царственного. Варфоломей хромал, поджав под себя одну из четырех лап. Вид имел потрепанный, на левом боку выдран клок. И глаз у него остался только один, правый.

— Соседский спаниель отделал, – ответила Аглая Ивановна на изумленный взгляд Евы. – Они с ним давние приятели.

Канатная дорога – дьявольское изобретение Харона, как прозвала ее Ева, – раскинула свои летающие лодки над заледеневшей Москвой-рекой. С неба сыпались крупные хлопья снега и кружили над набережной. Белая птица уселась на одну из кабинок и каталась. Мимо шестеренок механизма, через катушку пропускающего провод, перекинутый через реку, с одного берега на другой, а потом обратно. Кабинки шли по кругу. И жизнь делает круг. Река переходит в облако, облако изливается дождем в реку. А после дождя перекидывается с берега на берег радуга. Паромщик перевозит с одного берега на другой странствующие души. Белая птица почувствовала позади себя какое-то движение, словно мимо промелькнула тень. Она повернула голову на двести семьдесят градусов, как сова. На крыше кабинки, по соседству, свесив вниз ноги в лаковых ботинках, сидел человек лет шестидесяти. Черноволосый, черноглазый, в кожаной куртке.

— Ты кто? – спросила Белая птица.

— Человек. Вернее, его тень, – ответил черноволосый.