Невеста по ошибке для альфы из клетки - Ксения Соболева Страница 142

— Теперь попробуйте лечь, - сказала я, отступая. - Хотя бы на час. В кровать. Не на пол. Не в кресло. В кровать, как человек, который не архив, не стена и не медицинский кошмар.

Он посмотрел на кровать с явным недоверием.

— Ты останешься?

Вопрос был тихий. Без давления. Но честный до боли.

Я могла пошутить. Сказать что-нибудь про нарушение режима, про Павла Игоревича, про «внесём в акт». Но не стала.

— В кресле, - сказала я. - Пока вы не уснёте. По протоколу постархивной стабилизации.

— Ты запретила этот термин.

— Я могу пользоваться. Это мой нервный срыв.

Он почти улыбнулся.

— По протоколу?

— По протоколу.

Громов поднялся, медленно, с усталой осторожностью, и впервые за всё время, которое я его знала, лёг на кровать. Не расслабился, конечно. Лёг так, будто кровать - это временно безопасная поверхность, но всё равно потенциальный враг. Однако лёг. На спину, повернув голову к двери. Я села в кресло у окна, где он сидел до этого, подтянула ноги, укуталась пледом и приготовилась провести ближайший час в роли ночного сторожа опасного альфы, который учится спать. Если бы кто-то показал мне такую сцену три дня назад, я решила бы, что автор переборщил с жанром.

— Нож, - сказал он через минуту.

— Что нож?

— На столе.

— Вижу.

— Если что…

— Если что, я сначала вспомню, что он есть. Прогресс.

— Хорошо.

— Спите.

— Это приказ?

— Совет.

— Звучит одинаково.

— Учусь у вас.

Он закрыл глаза.

Дом шумел тихо. Ветер за окном. Далёкие шаги. Камин в гостиной. Барсик, пришедший через несколько минут из моей комнаты, бесцеремонно запрыгнул на кровать к Громову, прошёлся по одеялу, понюхал его руку и улёгся у ног. Я застыла. Громов открыл один глаз.

— Это угроза? - спросил он.

— Нет. Это аудитор.

— И?

— Кажется, вы прошли первый этап.

Барсик начал урчать.

Громов смотрел на кота с выражением человека, который пережил архив, но оказался не готов к кошачьему одобрению.

— Он тяжёлый, - сказал он.

— Он слышит.

— Хорошо.

— Спите, пока он не передумал.

И, странное дело, через какое-то время он действительно уснул. Не глубоко. Не спокойно полностью. Но дыхание стало ровнее, плечи чуть опустились, лицо потеряло ту постоянную жёсткость, которую я уже привыкла видеть. Во сне он выглядел моложе. Не мягче - нет. Просто так, будто камень на минуту перестал держать форму стены и вспомнил, что когда-то был частью земли. Барсик урчал у него в ногах, и это урчание казалось самым надёжным защитным контуром в доме.

Я сидела в кресле и смотрела на них. На опасного альфу, который спит впервые не в камере и не на полу. На кота, который принял его как временную мебель. На белый браслет со следом третьего замка. На свою перевязанную руку. И думала о том, что моя жизнь уже не вернётся к прежней форме. Даже если через семь дней связь снимут. Даже если отец окажется мёртвым или живым, спасённым или потерянным. Даже если Мертина уничтожат, архив закроют, Бюро очистят, а Павел Игоревич получит медаль за победу юридического основания над древним злом. Прежней жизни больше нет.

Но, может быть, это не значит, что осталась только чужая.

Может быть, где-то между тем, что у меня забрали, и тем, что я выбираю теперь, начинает собираться моя собственная.

Я почти задремала в кресле, когда браслет вдруг едва заметно потеплел. Не тревога. Не боль. Просто сигнал. Я открыла глаза. На столе, где лежала синяя книга отца, проступал свет.