Змеелов. Гадючий остров - Даха Тараторина Страница 144

Та, вторая, закричала. Как была потная и нагая, она кинулась к окну, а колдун – к полке на стене, где в горшках и бутыльках хранились зелья. Не добежал: Бойга хлестнула хвостом, смахивая все их разом на пол.

Соперница умерла первой. Легко, если бы кто мог назвать смерть легкой. Тело ее, почти что нетронутое, перевесилось через подоконник, а ветер ласково перебирал белокурые волосы.

Колдун надеялся убежать. Но разве скроешься от разъяренной змеевицы?

– Где ты, любый? Почто покинул меня? Где ты? Не прячься! Не сбежишь!

Наверное, она по-настоящему полюбила его. И, наверное, была благодарна за кукушат, так и не узнавших отца. И лишь потому, когда нашла, убила его быстро, разворотив когтями грудь.

Ирга потянулась к матери, но, гость в чужой памяти, разве могла она что-то изменить?

— Мама! Матушка! Мама!!!

Отчаянный крик разорвал морок, и на мгновение, на единственное крошечное мгновение Ирге почудилось, что мама услышала ее. Услышала и посмотрела – в глаза, прямо и честно. Но искра разума в том взгляде едва тлела.

Воспоминание, горькое и затхлое, как дым, душило ее – не выбраться. И собственный разум вдруг показался ловушкой. Не проще ли вырваться из нее и остаться навечно плавать в черном мареве, где нет боли и страха, где кутает пушистый туман, где можно нырнуть в спасительное безумие, как… как Блажа. Как матушка. Ведь иногда груз сотворенного становится так тяжел, что нарядный сарафан уже не в силах скрыть усталые плечи.

Но чья-то ладонь крепко сжала спутанные рыжие пряди и выдернула из чужого воспоминания, как созревшую репу из грядки. Ирга заревела медведицей и уткнулась в грудь, не разбирая, чья она. Она рыдала долго-долго, и только темное беспамятство по обеим сторонам мостков то накатывало, соблазняя забыться, то снова отшатывалось, как волны от берега. Когда Ирга подняла заплаканные глаза, старуха волхвица улыбнулась:

— Поплачь, детка, поплачь. Станет легче.

— Зачем ты вытащила меня, старая? Оставила бы там…

Волхва покачала головой:

— Это не твоя память и не твои ошибки. А себя Бойга уже наказала.

— Дай мне забыться! Отпусти, – Ирга потянулась к черноте, заглатывающей мостки, – туда!

Змеиный хвост задумчиво всколыхнулся. Часть его лежала на гнилых досках, а часть проваливалась в черноту. Так вот куда уходил хвост отшельницы! Наполовину человека, наполовину змеи…

Волхва заставила Иргу отвернуться от диковинного зрелища и принялась чесать ей волосы когтями, острыми, как зубцы железного гребня:

— Нет.

— Потому что еще не пришел срок?

Сухие пальцы размеренно скользили по волосам, до сих пор сырым после купания.

— Когда срок придет, решать тебе. Но туда… Туда не суйся, змеевица. Это память тех, кто отринул человеческое. Дадут боги, и ты никогда снова не окажешься здесь. Никогда не будет тебе так больно, чтобы звериное поглотило людское.

— Но мне больно, – всхлипнула Ирга. – Мне так больно…

— Знаю, кукушонок. Я знаю. – Волхва прижала Иргу спиной к своей груди, разобрала волосы на части. – Но ты сильная. И людской крови в тебе много. Ты не поддашься, правда?

— Неправда! Мама не справилась, и я… я тоже не смогу! Я не хочу! Я убила тех торгашей! Змеелов прав: я чудище!

— Чудище, – согласилась волхва. – Но и человек тоже. Потому выбирайся отсюда.

— Отсюда… Из Безлюдья? Змеелов хотел отправить меня туда…