Интересы короны - Юлия Арниева Страница 148

Дик всё еще стоял у открытой дверцы кареты, и удивленно наблюдал за моими манипуляциями. Я чувствовала его взгляд боковым зрением, но сделала вид, что не замечаю этого замешательства.

— Хорошая вещь, миледи, — произнес он наконец, оценивающе качнув головой. — Не салонная пугалка для воришек. Из такой пуля бьет наповал футов на тридцать, не меньше.

— Да, — согласилась я. — Вещь хорошая. Передай Норту, чтобы трогал.

Дик коротко кивнул, отступил и глухо захлопнул дверцу кареты. Оставшись в полумраке зашторенного экипажа, я неторопливо вернула пистолет в темно-зеленое гнездо шкатулки и на секунду задержала пальцы на темном дереве рукояти.

Форд не принадлежал к числу тех людей, кто совершает широкие жесты ради красивого эффекта или светской драмы. И если он счел нужным прислать дорожный пистолет — значит, в его представлении оружие действительно могло понадобиться. Не «на всякий случай» в том расплывчатом смысле, какой вкладывают в это понятие робкие обыватели, а вполне конкретно. Вывод напрашивался не самый приятный, но игнорировать предупреждение было бы непростительной глупостью.

Захлопнув крышку, я убрала коробку под сиденье и откинулась на кожаную спинку. Через секунду карета вздрогнула, Норт крикнул на лошадей, и колеса, чавкнув лондонской грязью, покатились на север.

Мимо проплывали парадные фасады Мейфэра, запертые лавки с плотно задёрнутыми ставнями, редкие прохожие под громоздкими зонтами из промасленной ткани да встречные экипажи, аккуратно разъезжающиеся на перекрестках. Напротив меня, свернувшись комочком на диване и обхватив руками дорожную корзину, устроилась Джейн. Бедняжку начало укачивать с первых же миль, и теперь она безуспешно боролась со сном. Глаза её то и дело закрывались, а голова склонялась набок.

Стоило нам миновать заставу Ислингтон, как городские мостовые кончились. Дома вокруг стали приземистее, грязнее и темнее, а между кирпичными стенами всё чаще мелькали дощатые заборы и унылые пустыри. Колеса провалились в глубокую глинистую колею, разбитую тяжелыми телегами, и карету ощутимо трясло, несмотря на уложенные под спину шерстяные подушки.

Наконец и эти предместья остались позади — как-то незаметно, без торжественного прощания. В какой-то момент вдоль дороги потянулось обычное пахотное поле — голое, чёрное, с редкими остатками жнивья, торчащими из раскисшей от бесконечных дождей земли. Вороны сидели на нем так плотно, стая к стае, что в туманной дымке казалось, будто сама земля под ними шевелится.

Мерный, усыпляющий стук колес и серое однообразие за окном странно убаюкивали, уводя мысли совсем в другую сторону. Глядя на эту унылую равнину, я поймала себя на том, что думаю о деде.

Это была даже не оформленная мысль, а скорее внезапное воспоминание из прошлой жизни, пришедшее через физическое ощущение оружия под сиденьем. На мгновение мне почудился резкий, сухой запах ружейного масла, нагретого пластика и пороховой гари, который я чувствовала, когда его жесткая, сухая ладонь поправляла мне локоть. Мне было лет пятнадцать. Мы стояли у воды, у мелкой речушки с тихим перекатом, а на противоположном берегу Сашка и Димка расставляли на старых ивовых пнях пустые жестяные банки.

— Смотри, — негромко говорил дед, удерживая мое плечо и заставляя ровнее держать тяжелый приклад. — Смотри не на мушку. На то, куда целишься. Туда смотри.