Интересы короны - Юлия Арниева Страница 150

Джейн, окончательно разбуженная суетой и теплом, помогла мне снять отсыревший пеллис. Мой несессер уже стоял на полу, и девчонка принялась распаковывать то, что потребуется на ночь, осторожно двигаясь по незнакомому помещению.

— Пусть подадут ужин сюда, Джейн, — распорядилась я, опускаясь в кресло у очага. — Вниз мы не пойдем. И спроси у служанки горячей воды для умывания.

— Да, миледи. Я сейчас всё устрою, — тихо отозвалась она и выскользнула за дверь, у которой, скрестив руки на груди, уже заступил на дежурство Дик. Норт же остался внизу — проследить за сменой лошадей на утро и переговорить с местными насчет состояния дорог в сторону Норфолка. Из-под половиц глухо доносился гул трактира: нестройные голоса, взрывы хохота, чьи-то затянувшиеся споры и характерный стук оловянных пивных кружек о дубовые столешницы.

Вскоре служанка принесла большой кувшин, от которого валил пар, а следом за ней Джейн внесла поднос. Еда была простой, но обильной: сочное жаркое из говядины, ломоть свежего хлеба, кусок плотного овечьего сыра и кувшин подогретого эля, сдобренного мускатным орехом и имбирем.

Я ела медленно, глядя на то, как огонь пожирает угли. Коробку темного дерева я поставила на стол, прямо рядом с подносом — не убрала в дорожный сундук, хотя это, пожалуй, было бы разумнее. Что-то внутри меня требовало держать подарок Форда под рукой.

Джейн тем временем хлопотала у кровати. Она аккуратно расправила простыни, а затем достала из угла длинную медную грелку на деревянной ручке. Насыпав в неё из камина горячих углей, принялась неторопливо водить ею между простынями, выгоняя скопившуюся в постели сырость трактирного номера.

— Вода остывает, миледи, — негромко проговорила она, убирая грелку. — Позволите помочь вам умыться?

— Я сама, Джейн. Ступай, принеси себе ужин из кухни и устраивайся.

— Благодарю вас, миледи. Постель теплая, я проверила, — робко улыбнулась она.

После сытного ужина и горячего чая щеки Джейн порозовели, а в глазах появилась сонная, сытая истома. Спустя полчаса, когда с вечерними заботами было покончено, я задула свечи и легла в постель. Джейн устроилась у двери на узком деревянном топчане, натянув одеяло до самого подбородка и почти мгновенно уснула.

Я же лежала с открытыми глазами, глядя на темные дубовые балки, прорезавшие побеленный потолок, по которому плясали багровые отсветы угасающего очага. Чужой дом, чужая кровать, монотонный, доносящийся снизу гул голосов и глухой стук кружек — всё это медленно растворялось, превращаясь в рваный сон, в котором Большая Северная дорога странным образом переплеталась с заросшими берегами моего детского ручья, пока чей-то осторожный стук в дверь и утренний холод окончательно не развеяли остатки дремоты.

Выехали мы еще затемно. Трактирный двор в предрассветный час был неуютен. Большой масляный фонарь у ворот сильно коптил на холодном ветру, конюший мальчишка зевал так самозабвенно, что, казалось, вот-вот вывихнет челюсть, и только кони вели себя деловито, мерно пофыркивая в холодный воздух белыми облачками пара. Ночью ощутимо подморозило: лужи на булыжниках подёрнулись тонкой корочкой льда, и подковы разбивали её с сухим хрустом, громким в предутренней тишине.

Джейн явилась к карете в плотном шерстяном капоре, надвинутом почти до самого носа, и с выражением стоического смирения на бледном лице. Дик в последний раз обошел экипаж, проверяя натяжение постромок, переговорил о чем-то вполголоса с Нортом, который уже занял свое место на козлах и подобрал вожжи, после чего коротко кивнул мне и помог подняться в карету.