Вампирский роман Клары Остерман - Ульяна Черкасова Страница 150

Ощущая себя почти как доктор Шелли с его любимой папочкой, я разложил на коленях листовку об исчезновении Владислава Кельха, собственноручный рисунок путэры, который успел набросать утром и протокол допроса Клары Остерман.

— И если Кельх уже, скорее всего, давно погиб в лаборатории Остермана…

— Нет, – резко перебила меня Сестра.

Она смотрела на объявление пристально, не моргая, медленно потянулась сухой рукой к листовке, забрала её и поднесла ближе к лицу, внимательно разглядывая.

— Это он. Дитя ночи.

— Что? Кельх? Вы его тоже встречали?

У пожилых людей глаза к старости теряют былую яркость красок, становятся блеклыми и всегда будто водянистыми. Но у Сестры они яркие, очень пронзительные и внимательные. Уж я многим в глаза смотрел, но от её взгляда стало вдруг не по себе.

— Этот, как вы сказали, Кельх, и есть дитя ночи. Это его мы держали в подвалах храма.

— Подождите, это некий барон Теодор Генрих Карншнтейн, подданный Лойтурского коро… а-а-а, – с каждым следующим произнесённым словом я всё яснее осознавал происходящее и, наконец, протянул понимающе: – Не существует никакого Теодора Генриха Карнштейна. Стоило сразу понять. Имя нигде не упоминается, судя по первым запросам, да и слишком оно напыщенное и глупое, чтобы оказаться настоящим.

Зато отлично подойдёт, чтобы очаровать глупую наивную романтичную девицу, которая читает слишком много приключенческих романов. О да, такое имя идеально для героя какой-нибудь истории о единственном сыне древнего рода, который по злому року судьбы обречён покинуть дом в поисках лучшей доли. Интересно, что наплёл Кларе этот Кельх? И Кельх ли он вовсе?

Сестра молча рассматривала портрет.

— Как он вам представился?

— После долгих… допросов…

Очевидно, Сёстры пытали его, но признаться в этом монахиня не осмелится.

— Имя он так и не назвал. Но он лойтурец, кажется… Он когда… не хотел отвечать, всё бормотал что-то на своём. Сестра Агафья знает немного его язык, но ничего почти не разобрала, слишком он… невнятно говорил.

Подозреваю, что пленник захлёбывался криками, слезами, а может, и собственной рвотой и кровью, пока благодетельные монахини усердно допрашивали «дитя ночи».

— Ну, Сестра, – я сложил руки на груди, приготовившись к долгому рассказу. – Говорите всё как есть. Кто этот Кельх и почему вы обокрали фарадалов?

Она нахмурилась, поджимая губы, всем своим видом выражая недоверие.

— Сестра, я обещаю не арестовывать монахинь. Подозреваю, что даже при всём желании не смогу это сделать. Монастыри неприкосновенны перед законом. Корона меня в порошок сотрёт, если вмешаюсь в ваши дела. Но всё принимает слишком серьёзный оборот. Даже опасный. Чтобы не случилось беды, мне очень нужно понять, что происходит, и только вы можете в этом помочь.

Не зря некоторые преступники пытаются укрыться в их стенах.

— Беда, наверное, уже давно случилась, – произнесла со вздохом Марина, потупив взгляд. – По моей вине в том числе.

Сумеречные Сёстры, как уже объяснил Афанасьев, ведьмы по своей сути, поэтому даже в рамках законов Храма, несмотря на их верность делам Создателя, они считаются ненадёжными.

— Почти все мои Сёстры – ведьмы. Некоторые приходят сами уже во взрослом возрасте, гонимые соседями и родственниками, но большинство воспитываются у нас с юного возраста. Это сироты, от которых отказались родители, стоило проявиться дару. В семьях обычных людей дети с даром рождаются редко, и выжить у них шансов мало, а мы знаем, как им помочь. Вот и получается, что для большинства из нас монастырь это единственное место во всём белом свете, где нам рады. За его стенами нам не выжить.