Аид. Любимец судьбы - Елена Стилс Страница 158

В самый раз, чтобы услышать за плечами голос Судьбы.

Земля позади дрогнула, будто по ней ступал кто-то очень грузный.

— Ты чего Зевсу сказал? – спросил Посейдон. – Видал его. Идет, куда-то в себя смотрит. Я тебе того… вина амфору нес, хорошего. Отобрал. Он что – пить пошел куда-то?

— Наверное.

— И не с радости, как я понимаю.

— Наверное.

— Что ты заладил – «наверное» да «наверное»! – Скала подпрыгнула, когда Черногривый притопнул в гневе. – Про век-то хоть правда?

— Да. Про век правда.

— А-а… ты вот Гестию видал?

— Гестию?

— Мы вот с ней тут сидели… ну, пришлось малость. – Трехдневный перегар говорил лучше слов. – Так она сказала: «Война все равно уже родилась. Теперь то, во что она выльется, зависит от того, на что мы готовы».

— Да.

— Я-то вот думал… я уже, наверное, на все. – Вздохнул тяжело, раздувая грудь. – Не по мне это, конечно, – сидеть на этом равновесии и ждать: они нас или мы их. Но если нужно будет – буду сидеть. Если нужно помогать младшему – буду. Только… того… мне вот кажется – он сам еще не знает, на что…

Не знает, средний. Мальчишки выросли, получили оружие, мальчишкам пора перестать играть и научиться бить по-настоящему. У мальчишек есть век, чтобы научиться быть готовыми на все.

Даже на самые крайние средства.

Тронуло виски холодом воспоминания – тартарским небытием. Коснулась щек обжигающая мощь Гекатонхейров.

А, нет. Это море бризом дохнуло – развлекается.

— Аид, а ты?

Я повернул голову – и с трудом узнал Посейдона. Даже не из-за того, что тот опух после трех дней беспрерывной пьянки – хуже бывало.

Взгляд у брата был похож на Зевсов: острый, пытливый.

— На что готов?

Я молчал: воспоминание все еще холодило изнутри. Потом усмехнулся. Черного Лавагета больше не будет – в этом я клялся. А вот что буду сидеть сложа руки – в этом поклясться забыл. Подбросил и поймал черный бронзовый шлем, с которым успел сродниться.

— Хочешь – исчезну?

Сказание 9. О плодах с цветом крови и формой слез

Ворвись, гранат! Развороши нам жизнь!

Мы стали слишком въедливы и скупы,

Чтоб яростною свежестью зажглись

Непоправимо стынущие губы!

Ф. Искандер

Олимп всегда был светел. Даже при Кроне, когда тот начал превращаться в тирана. Лилась кровь, испепелялись деревни, вышли на свет из чрева Нюкты-Ночи Смерть, Возмездие, Обман – а Олимп все оставался светлым.

Безмятежным, по крайней мере – снаружи.

Словно копоть, кровь и стоны просто не могли до него долететь.

И в тот день, в час, когда Гелиос уже близил пусть своей колесницы к концу, Олимп оставался спокойным и нетревожимым. Три красавицы перебрасывались сплетнями у высоких врат, которых еще совсем недавно в помине не было при въезде на вершину горы. Закатным золотом посверкивали створки. Лучи, соскальзывая с ворот, целовали прекрасным стражам ручки и бежали дальше, по широкой облачной дороге – перескакивать с одного дворца на другой, омывать царственное строение, стоящее над всеми. Преобразившийся дом Крона, теперь – дом Зевса, дышал ложной беспечностью, которая изливалась из него звуками кифар, озадаченно-шутливыми возгласами, ароматами яств и цветов.

Вихрь, возникший из ниоткуда, брызнул каменной крошкой перед воротами. Взвился лошадиный храп, скрип колес вынырнул из тишины, и низкий глуховатый голос приказал: