Гимлеон. Интоксикация - Реа Мар Страница 168

«Живи, Астрид»,— шелестит мне пустота.

Нет. Нет-нет… Ты не должна оставлять меня вот так!

Грудь сдавливает словно тисками, воздух мечется внутри, обжигая лёгкие. Вдохнуть полной грудью невозможно, да и незачем. Жить незачем.

Сухие морщинистые ладони ложатся на моё лицо, фиксируя голову.

— Смотри на меня, — приказывает голос.

Нет, пожалуйста, нет. Пустота, поглоти меня, забери, унеси прочь. Не хочу больше оставаться в этом проклятом мире. Я задыхаюсь. Кажется, грудная клетка вот-вот сломается от судороги.

— Не отводи взгляд! — трясут меня чьи-то руки грубо и настойчиво. — Держись за меня.

Распахиваю глаза. Надо мной нависает седая голова. Глаза у него чёрные, бездонные. Как сама пустота.

— Смотри на меня. Медленно, очень медленно и глубоко вдыхай.

Хочу воспротивиться, но чёрные глаза не позволяют отступить, смотрят, не мигая, проникая взглядом в самую душу. В них нет ни сочувствия, ни жалости — только холодное наблюдение и нечеловеческая мудрость.

— Вдох… Глубже. Со мной.

Тело повинуется против воли. Лёгкие втягивают воздух мелкими прерывистыми глотками.

— А теперь спи.

И я послушно падаю в чёрную бездну, где нет ни боли, ни тоски, ни воспоминаний. Только обволакивающая успокаивающая пустота.

Сознание возвращается вместе с острой болью, пронзающей правую ногу. Даже сквозь сомкнутые веки ощущаю нестерпимое жжение в глазах, а ещё чей-то пристальный взгляд и тихие удаляющиеся шаги. Голова нещадно гудит. Пытаюсь пошевелиться, но вспышка боли сковывает движение. Едва слышно стону и с трудом разлепляю веки.

Господи, ощущение — будто в глаза засыпали горсть мельчайших осколков стекла и они впиваются в зрачок. Щурюсь, пытаюсь сфокусировать зрение и вижу деревянный потолок. Лежу на чём-то мягком и очень низком, почти у самого пола. Или я и лежу на полу?

Осторожно ощупываю правую ногу и чувствую тугую повязку, а под ней что-то твёрдое, намертво зафиксировавшее голень.

С усилием приподнимаю голову и осматриваюсь. Комната небольшая. Окно. Настоящее окно, сквозь которое пробиваются лучи солнца. Но оно зарешечено железными прутьями. На одной из стен проступает мутный, выцветший от времени рисунок. Дерево. Я знаю это дерево. Сакура. В оранжерее Гимлеона их полно. Из обстановки в комнате нет ничего, кроме моей низкой кровати, да этих блёклых узоров, вглядываться в которые нет ни малейшего желания. Понятия не имею, где нахожусь. Мне не интересно. Мне всё равно. Но одно я знаю точно: я здесь не одна.

— Выходи, — произношу в сторону тёмного угла, не оборачиваясь. — Я знаю, что ты там.

В ответ раздаётся тихое потрескивание старых половиц. Человек обходит кровать и останавливается напротив, возвышаясь надо мной.

Я помню ту ночь. Каждую деталь. Такое не забывается. И его я тоже помню. Человека в капюшоне. Он и сейчас его не снимает. Но я чувствую взгляд.

— Очнулась, значит… — скрипит голос с лёгким акцентом.

Бросаю взгляд на отодвинутую деревянную дверь. В её проёме стоит старик и буравит меня взглядом. В нём необычно всё, начиная с внешности и заканчивая одеждой. Лицо изрыто тысячью морщин. Длинная седая борода. И глаза… Узкие, угольно-чёрные, пронзительные. Нависшие веки придают его прищуру тяжесть вечности.

Старик не спеша проходит в комнату, бережно неся в руках посуду необычной формы. Его движения медленные, но уверенные.