Говорящие кости - Кен Лю Страница 174

Девушка выудила из спрятанного в рукаве кошеля несколько серебряных монет и бросила их в деревянное блюдо под ногами у старухи.

— Иди к нам, Тенами! – послышался в отдалении голос Мосоа. – Бьюсь об заклад, тебе этого не разгадать!

— Извините, – шепнула Тенами старухе и убежала.

Пожилая женщина ничего не ответила. Она продолжала смотреть на фонарь, и губы ее шевелились, когда она безмолвно обращалась к изображению своего покойного супруга.

Гин Мадзоти повернулась и зашагала прочь. Спустя краткий миг Джиа бросилась за ней вдогонку. Они шли по широким проспектам Пана, сворачивали на пересекающие их улицы поменьше и в узкие переулки, но ни одна из женщин при этом не говорила ни слова.

Неожиданно Гин остановилась. Джиа заметила, что они добрались до самого большого в Пане кладбища. Здесь не было ни ярких фонарей, ни смеющейся толпы, ни продавцов аппетитных закусок. Лишь бесконечными рядами уходили в ночь надгробия, молчаливые особняки и призрачные жилища этого города мертвых.

Гин смотрела в один из уголков кладбища, где были похоронены некоторые ветераны битвы в заливе Затин. Изначально предполагалось возвести здесь мемориал, но планам этим не суждено было осуществиться. Надгробия были дешевыми и простыми, крошечные алтари стояли без подношений. Регент не позволяла министерству церемоний выделять средства на их содержание.

Джиа осторожно подошла к Гин со спины:

— Ты сердишься?

Маршал не соизволила повернуться. Императрица терпеливо ждала.

Когда Гин наконец заговорила, голос ее звучал глухо:

— Нет. Сердце мое наполняет печаль, а вовсе не злоба.

— Печаль о твоих товарищах?

Гин мотнула головой:

— Любой, кто идет на войну ради своего дома и родной страны, знает, что всегда найдутся люди вроде Мосоа. Солдаты рискуют жизнью и здоровьем не потому, что ждут благодарности, но потому, что так правильно. Я печалюсь о Мосоа, ибо мальчик, не понимающий цены, которую платят другие за его жизнь и свободу, никогда не станет мужчиной. Он, по сути, даже хуже раба, поскольку поработил себя сам и добровольно продал свою душу, а такое ни один завоеватель не в силах сотворить с человеком без его на то согласия.

Джиа вздохнула:

— Я боялась, что именно так ты и подумаешь. Но для Дара лучше десять тысяч трусов, подобных Мосоа, чем одна воинственная душа вроде тебя.

Гин резко повернулась:

— Джиа, ты ведь некогда была достойной императрицей Дара. Что произошло? Неужели ты так боишься льуку?

— В былые времена я спокойно смотрела на Танванаки, восседающую на гаринафине, готовом испепелить меня, и сейчас вполне могу сделать это снова, коли придется.

— Выходит, все дело в Тиму? – Маршал прищурилась. – Ты боишься, что война повредит ему?

Джиа рассмеялась, сухо и зло:

— Будучи призраком, порожденным моим умом, Гин, ты должна бы понимать, что я и так уже подвергла сына значительно большей опасности, чем та, которой бессердечная змея подвергает своих червячков-малышей. Да если уж на то пошло, то я о твоей дочери Айе забочусь лучше, чем о своей плоти и крови. Неужели ты так плохо обо мне думаешь, Гин? Подобная мелочность тебе не к лицу.

— Тогда в чем же причина? Почему ты урезала пенсии ветеранам и допустила, чтобы их могилы оказались заброшены? Почему сократила армию, флот и воздушные силы так, что от них остался один лишь скелет? Почему препятствуешь Фиро, постоянно ставишь ему палки в колеса и умоляешь льуку о несправедливом мире? Почему ты не сражаешься с ними?