Сколько волка ни корми - Карина Володина Страница 180

— Ха, да уж – я бы волчицей был, так не с тобой бы в лес убежал, а от тебя!

— Да-да, – равнодушно Нерев говорит, даже не взглянув на близнецов. – Ну что, Вран, пойдём?

Слышит Вран в голосе его, что скажи он: «А может, к лесу тёмному всё это, Нерев?», тут же Нерев с ним бы согласился.

Но Вран говорит:

— Пойдём.

Сегодня летний солнцеворот. Есть у деревенских обычай самый длинный день в году отмечать – есть и у лютов. Удивило это Врана, помнится, когда впервые он от Солна об этом услышал.

«Но не для нечисти ведь день этот, – сказал он Солну озадаченно. – Это ведь, как раз, от…»

«Вот это да, – усмехнулся Солн. – Это нас-то ты нечистью называешь, Вран из Сухолесья? Занятно. Ты смотри, чтобы никто не услышал – а то не видать тебе хвоста волчьего, как ушей своих».

Празднуют и люты день этот, оказывается. Не с таким размахом, как люди, конечно, – люты вообще размахов особых не любят, труд да жизнь честную они куда больше уважают, чем все эти развлекалочки человеческие. Не собирают люты в час отведённый травы волшебные – да и зачем им это? Каждый день у них и так волшбой пронизан, – не купаются ночью в водоёмах, от нечисток опустевших, потому что каждую ночь любая нечистка с ними водами своими поделиться не против.

Но костры они всё-таки жгут. Вернее, один – зато какой.

Полыхает костёр этот и сейчас, в ночи уже ярко разгоревшийся. Весь круг для собраний занимает – оттащили люты брёвна с камнями да новые навалили, чтобы круг этот расширить. Кажется, и Верен в приготовлениях помочь отпросился – поэтому и не было его в землянке стариковской весь день. И хорошо, что не было. После его ссоры с Неревом уже совсем невозможно рядом с ним находиться стало.

Говорили у Врана в деревне, что вся нечисть дома свои в день этот, в ночь эту покидает. А куда им идти, как не к жителям лесным гостеприимным, всегда приютить их готовым?

Пестрит костёр издалека множеством теней причудливых, на человеческие очень смутно похожих – колышется этот ручеёк вокруг него, живой, нестройный, всплесками звонкого смеха русалок до ушей долетает, гоготом упырей водных, добродушным гулом водяных. Не один здесь водяной, привычный, болотом этим заправляющий, не два и не три. Со всего леса, со всех рек, со всех озёр старики косматые сюда пришлёпали да подопечных своих с собой привели.

И темна, непроглядна почти ночь, и тем рыжее, краснее, ослепительнее пляшущее в ней пламя высокое. Чувствует Вран жар от него далёкий даже у землянки стариковской – чувствует и запах трав сладкий, смешанный с дымом от пламени.

— Опа, русалочки, – довольно щурится Горан. – Опа, смотри-ка, Зорашка: а вон те – это не наши ли случаем?

— Ни хрена не вижу, – благодушно отвечает ему Зоран. – Пусть хоть наши, хоть не наши – главное, чтобы легки на подъём были!

— Ха, да уж как им тяжёлыми быть – наверняка уж по уши хмелём людским залились! А вот мне всегда любопытно было… О, так прямо сейчас и выясним – знаток же у нас теперь есть всего людского! Вран, а чегой-то мы пьём-то сегодня, а?

— Мёд, – коротко Вран отвечает, вперёд трогаясь.

Лилось сегодня и впрямь из-под ножей, в косяки дверные воткнутых, не молоко, а мёд настоящий – весь день Горан с Зораном самоотверженно его в горшки собирали да через оконце друзьям передавали. Сколько выкачали из деревни бывшей Врановой – одному Чомору известно, этому, собственно, и способствовавшему. Улыбнулся бы Вран раньше хитрости этой, позабавила бы она его, особенно когда Горан уточнил, что не из бочек, а прямо из чаш людей, изрядно подвыпивших и ни на что внимания не обращающих, мёд этот в посуду лютов течёт – но…