Землянка раздора - Ольга Реммер Страница 2

Что они с нами сделают? Зачем мы им? Мысли метались, как пойманные птицы: рабы? Эксперименты? Еда? Мое воображение, отравленное страхом, рисовало самые чудовищные картины. Я прижимала к себе Тучку, будто могла впитать ее кошачье бесстрашие. Мы умрем здесь, в темноте, и никто никогда не узнает. Никто не придет. Солнце будет всходить за моим окном, а я…

Громкий, механический скрежет заставил всех нас вздрогнуть. Тучка вжалась в меня, шипя. Дверь в наш общий зал, массивная и покрытая странными символами, с глухим стоном поползла в сторону.

И в проеме возникло Оно.

Глава 2

То самое, из самого темного угла моего подсознания, ожившее. Жук. Огромный, выше человека. Хитиновый панцирь отливал сине-черным, как гниющий металл. Фасеточные глаза, холодные и бездонные, обшарили помещение, остановившись на нашей группе. Длинные, острые мандибулы пошевелились, издав влажный щелкающий звук. Запахло озоном и гнилью.

Ужас сковал меня ледяными оковами. Я не могла пошевелиться, не могла издать звук. Рядом одна из девушек-инопланетянок тихо вскрикнула, похожим на писк.

И тут Тучка, моя маленькая, совсем домашняя, вырвалась из моих ослабевших рук. Она встала между мной и чудовищем, выгнула спину дугой. И зашипела. Не испуганно, а яростно, низко, с таким первобытным вызовом, будто она была не пятикилограммовым комочком меха, а огромной пантерой, защищающей свою территорию. Этот звук, такой знакомый и такой дикий в данном контексте, разорвал ледяной паралич.

Жук на мгновение замер, его щупальце дёрнулось, будто в нерешительности. Этот крошечный, пушистый зверь, шипящий на него в полутьме, явно не вписывался в его расчеты.

А я смотрела на свою кошку, на это воплощение бесстрашной преданности, и в груди, рядом с тоской и страхом, вспыхнула крошечная, хрупкая искра. Если она не сдается, то и я не имею права. Мы можем умереть. Но мы не будем жертвами тихо.

Искра погасла почти сразу, затоптанная новым витком ужаса от щелкающих мандибул. Но она была. И пока Тучка стояла между мной и кошмаром, я цеплялась за это чувство, как утопающий за соломинку. Мы вместе. И это пока все, что у нас есть.

Время потянулось, лишенное всяких ориентиров. Оно превратилось в густую, вязкую субстанцию, в которой мы медленно тонули. Не было окон, не было смены света, только вечный искусственный полумрак, изредка нарушаемый резкими вспышками холодного голубоватого света на потолке, которые, казалось, ничему не служили. Единственным подобием ритма были кормления.

Глухой скрежет, щелчок — в стене открывалось узкое отверстие, и оттуда выдвигались плоские чаши с серой, желеобразной массой. Она не имела ни вкуса, ни запаха, лишь оставляла на языке ощущение мелкого песка и легкой горечи. Даже голод, острый и сводящий с ума в первые «дни», не мог заставить меня съесть больше пары ложек. Мое тело отвергало эту чуждую пищу. Тучка, после одного осторожного обнюхивания, отворачивалась с таким видом царственного презрения, будто ей предложили дохлого таракана вместо тунца. Она худела, ее блестящая шерсть тускнела, но в ее янтарных глазах по-прежнему горел непокорный огонек. Она охотилась в нашем каменном мешке на несуществующих мышей, лазила по решетке, будто это была домашняя стенка, и требовательно тыкалась лбом в мою руку, заставляя чесать ее за ухом. Ее ритуалы, ее упрямая верность привычкам — вот что оставалось нашей единственной хронометрией.