Год Горгиппии - Софа Вернер Страница 2

Без сил валюсь к ногам гостеприимной Синдики. Золотой, песочной, несравненной Синдики, на берегу которой стоит величайший из созданных храм Единства, и охраняет его мой покровитель-атлет, сын и брат трёх великих богов – Восход, в чьи величественные руки я бегу через все пять государств Союза. Он встаёт со своего постамента и склоняется надо мной. Моя незначительность несравнима с его величественностью. Все боги крайне обширны станом: их могучие тела защищают нас от напастей со стороны пустошей. Меня слепит сила тела Восхода, он заслоняет собой даже Солнце – эта мысль настоящее кощунство, но для меня всё именно так.

— О великий Восход, – молю неслышно, и на зубах скрипят крупицы песка. Губы обветренны. Слабые очи режет от боли: я не выдерживаю божественный свет. – Моя родная столица благословлена на свои первые Олимпийские игры. Твой дар поистине бесценен. – Восход правит нашим здоровьем, стремлением и победами, а его близнец Исход – неминуемой смертью. – Горгиппия возносит твоё имя к Солнцу.

Я слышу рёв стадионов: «Солнце! Да здравствует!» – и вижу, как Восход по привычке уступает место нашему общему Отцу, источнику жизни и силы. Восход послушным сыном оборачивается, встречая снисходительную улыбку его матери Земли, и прищур самого Солнца, и острое безразличие вечно отстранённого Моря. Ради Богов мы устраиваем Олимпийские игры – это то, что Они требуют и принимают от нас в обмен на жизнь.

— А жертва? – безэмоционально гремит голос то ли моего покровителя, то ли высших богов, вырывая меня из дум. Это нечто чуждое, словно сотрясаются небеса, а не чей-то рот говорит.

— Ж-жертва? – я пугаюсь, но не могу сдвинуться с места. Меня не заботят ритуалы и служение, я чувствую свою связь с Богами напрямую. Мямлю, пытаясь оправдаться: – Мы принесли на алтарь барана и вино, и…

— Другая жертва, Ираид! – требовательно повторяют уже хором.

И пока я мнусь, не находя достойного ответа для своего бога – ум не сильнейшая моя сторона, – Восход бьёт в волны бурей и сотрясает всё побережье, забирая обещанное подношение сам.

Так я, величайший атлет Союза, любимец публики и пятикратный победитель Олимпийских игр в нашем новом – после Выжигающей судьбы – мире, лишаюсь половины себя и всей своей силы – правой ноги.

Просыпаюсь от боли – тысяча спиц пронзают со всех сторон ногу. Она ноет, пусть и давно отрезанная от меня острым лезвием. Я вскакиваю, хватаясь за пустоту.

Глава первая

ШАМСИЯ

Степные земли, племенная стоянка в Скифии

Первые горны будят наше поселение, когда солнце поднялось над степным горизонтом на три пальца, – поздновато. Я по-охотничьи дремлю, веки не дрожат, но ухо держу востро. Кто-то шумно тащится к тёплому центру остывшей за ночь чу́мы[1], прямиком к драгоценному котлу, стучит лопаткой по испачканной сажей бронзе. Слышу, что пробравшееся в жилище «животное» шумно дышит, взирая на спящую под шкурами меня.

Жду строгого голоса, который должен меня разбудить, но тот, кого я стерегу, будто добычу, молча уходит. Подозрительно тихо… это совсем не похоже на моего родителя, он обычно не бережёт мой сон. Мои инстинкты слабеют.

Горны требуют явки от меня и подруг – звучит праздничная протяжная мелодия Луны. Я обращаюсь к себе, и в груди эхом откликается зов. Кожаная обмотка поверх груди давит до боли – потому морщусь, недовольно поднимаюсь на руках от земляной лежанки и чувствую на бедре что-то тёплое. Не иначе, содрала верхний слой с раны, и пошла кровь.