Аид. Любимец судьбы - Елена Стилс Страница 21

— Ужас, – шепчет Деметра. Наверное, прикидывает, что бы мы тут делали еще и с жеребенком.

— Я ж говорю – ужас! Жеребенка! Я на него посмотрел… а у него глаза большие, влажные такие… ржет. Жалобно. И мама его, кобыла то есть, она тоже – в руку тыкается, чуть не плачет. Ну, я и пошел… того, сам. Говорю – на, жри меня, чего там… Правда, вот зуб ему высадил – чтобы неповадно было…

— Дурак.

— Ага. Дурак, что всю челюсть старому гаду не своротил.

— Нет, вообще дурак. Ж-жеребец, как же…

— А в зубы?!

Ну, в зубы так в зубы…

Дрались, бродили по лабиринтам, стучали клинками, гонялись за отцовскими чудовищами, которых становилось все меньше (смирился Крон, понял, что ничего не добьется), – и темнота покорно принимала в себя, обнимала крыльями оттенков. Только потом что-то дергало, толкало, тянуло к маленькому костерку: не захочешь, а пойдешь, послушаешь, как серебрится в безмолвии голос Геры, поющей песню матери, как низко подпевает Деметра, мечтает Гестия, шутит Посейдон…

Твари, которые бродили по лабиринтам, к костру не совались. Понимали – это для детей Крона. Вообще никто и ничто не влезало. Только раз, через несколько вечностей после того, как собрались впервые, влез чужеродный, непонятно откуда идущий звук. Чавкающий, поглощающий звук времени, принимающего в себя нового жильца.

— Похоже, там еще кого-то глотают, – уныло заметила Гера. Из темноты отозвалась стоном Деметра:

— Ну когда же это кончится!

А Посейдон заржал. Впрочем, он так делал по каждому поводу.

А потом это кончилось – когда прямо к нашим ногам свалился туго запеленатый сверток. Упал тяжело, камнем – потому что и был камнем. Кусок скалы, гранитно-серой, грубо обтесанный наподобие младенца.

Мы молча смотрели на него: виден был каждый контур, каждый излом гранита, потому что Гестия освещала пеленки и камень своим огоньком. Мы физически чувствовали, как размыкается вокруг нас безвременье и вместо него приходит, вкрадывается в душу «скоро». Всхлипнула Гера: по-девчачьи, с недоверием и пугливой надеждой.

Волосы шевельнулись от легкого, шутливого дуновения Ананки – что, взял? Я же говорила…

— Интересно, – наконец прошептала Гестия. – На кого он будет похож?

Сказание 2. О трех богах, ставках и клятве над пропастью

Между шелестом свистящим все растущих быстрых вод

Возникают нереиды, отдаленный хоровод.

Все похожи и различны, все влекут от света в тьму,

Все подвластны без различья назначенью одному.

Чуть одну из них отметишь, между ею и тобой

Дрогнет мягко и призывно сумрак ночи голубой.

И от глаз твоих исчезнет отдаленный хоровод, —

Лишь она одна предстанет на дрожащей зыби вод.

К. Бальмонт

— Так похож на него…

Она отворачивалась, чтобы не видеть знакомых черт, и рука невольно дернулась к щеке – где похож? Почему? И ведь сам уже знал – на кого, ловил на себе тревожные взгляды, и странно, что этого сходства не досталось братьям: словно сыновья другого отца.

Трое стоят перед моими глазами. Три ярких отпечатка прошлого не желают выливаться в воду воспоминаниями, не желают приближаться – остаются на обрывистом берегу:

— Я ставлю на море.

— Я ставлю на небо.

— Я…

И черные волосы развеваются на ветру, у всех нас были черные волосы (почему были?!), у всех троих – темны по-разному. Кудри младшего, тугие кольца, гордо лежали по плечам, и в них всегда блестело солнце, даже ночью его волосы ухитрялись как-то ловить свет то ли звезд, то ли луны. У Посейдона – вечно спутанная и топорщащаяся грива, откуда непременно торчал то цветок, то зеленая ветвь, которая отливала из черного почему-то синим.