Змеелов. Гадючий остров - Даха Тараторина Страница 22

* * *

В Гадючьем Яре все друг друга знали, оттого весть о смерти Костыля затронула каждого. Так уж вышло, что родни у рыбака почитай что и не было: сестры выскочили замуж да покинули остров, отец сгинул в Лихоборе, сдуру попытавшись доказать, что нет ничего страшного в куске непроходимого леса на дальней стороне острова. Мать же повредилась рассудком с горя. Костыль выхаживал старушку и ничем не обижал, но навряд она узнавала сына. Вот и теперь, когда селяне принесли тело во двор, выглянула и заместо того, чтобы зарыдать, рассмеялась:

— Муженек на санях едет, муженек!

Василь бросился закрывать умершего от женщины:

— Тетка Блажа! Что ж ты в одном исподнем выскочила? Надобно срам прикрыть…

Но блажная баба, и впрямь вывалившаяся из избы полуголой, понеслась по двору – поди поймай!

— Муженька заждалась! Муженька! – голосила она.

Безумная, она смотрелась куда страшнее искореженного Тенью трупа, а от смеха и вовсе стало не по себе даже тем, кто уверенно заявлял, мол, Костыль спьяну шею сломал, и вся недолга. Ирга подле колдуна тряслась, как лист осиновый. Но не из-за Блажи и не из-за купания, а потому, что зудели сбитые костяшки на руке. Под носом у Костыля темнела запекшаяся кровь. Одно с другим связать недолго…

Веселье схлынуло, как вода с берега в отлив. Нарядные девки, парни, взбудораженные хмельным, топтались, раздосадованные: уже и на праздник не вернешься, и уйти неловко.

Дан швырнул наземь шапку:

— Проклятый колдун! Нет бы до утра подождать! Да и сам Костыль хорош – всем веселие испортил!

На него шикнули, но не сильно-то осудили: Костыля, конечно, жаль, но закадычный друг у него был один – Василек. Остальным же от смерти рыбака ни жарко, ни холодно. Мать покойного вовсе навряд понимала, что делается. Блажа скакала по двору, ровно молоденькая. Перепрыгнула чурбачок у дровен, уцепилась и покачалась на двери хлева. Поймать ее, конечно, много кто мог, да никто не хотел связываться. Один Василь сюсюкал, упрашивал зайти в дом да одеться:

— Тетка Блажа, дай-ка мы с тобой вот сюда лучше! Слезай! Да, вот так. А в избе-то потеплее! Пойдем, пойдем!

Ирга отвернулась. Когда жива была старая Айра, Блажа еще не повредилась рассудком и частенько заходила к соседке – пожаловаться, что там натворили Василь с другом. То пояса у сестер Костыля утащат да на самые высокие ветви яблонь привяжут, то спустят с цепи злого пса, а тот яровчан стращает, никому с крыльца сойти не дает, то еще что… Словом, часто бывала. Тогда Блажа была хороша. Крутобедрая, ладная, коса до пояса. А как брови соболиные нахмурит – залюбуешься! Нынче от красоты не осталось и следа. Встрепанная, с волосами, свалявшимися в колтуны и коротко стриженными, как положено безумцам да хворобным. И страшнее всего были глаза. Ирга заглянула в них лишь раз: Блажа приходила просить совета у старухи Айры на другой день после того, как пропал муж. Глаза у нее уже тогда были мертвые.

Дело затянулось. Ни поймать, ни успокоить женщину никак не удавалось. Вдруг Блажа встала ровно вкопанная, потянулась к Васу и заговорила так, как бывало когда-то, еще до болезни:

— Василек, ты откуда тут? Василек, ты ли?

— Я, тетка Блажа, я! Никак узнала?!

— А сынка моего не ви…

Осмысленный взгляд скользнул по толпе, мазнув по телу Костыля. Спасибо, кто-то догадался прикрыть его, но разве материнское чутье обманешь? Живой огонек мелькнул в зрачках – и потух. Когда Василь бережно обхватил ее за плечи, чтобы увести в избу, она захохотала и оттолкнула его, а после кинулась в самую гущу людей. Туда, где лежал накрытый телогреей покойник.