Нежили-небыли - Татьяна Мастрюкова Страница 27

Зато у бабушки всегда лежали в хрустальной розетке мармеладные лимонные и апельсиновые дольки в сахарной крупке. Они-то были реальные и отлично набивали живот и заодно перебивали аппетит. Бабушка, конечно, пеняла мне на это, но не запрещала.

Сусанна Ивановна никогда замуж не выходила, своей семьи у нее не было, и эта милая женщина коротала свой век совершенно одна. Наверное, именно поэтому ей и досталась комната дяди Алеши, тоже совершенно одинокого человека.

«Вековуха-домовуха, седая макушка. Никчемуха» – так презрительно отзывалась о ней бабушка, но только за глаза, поскольку никогда не ссорилась ни с какими соседями, даже если очень сильно хотелось. Говорила так, будто бы раньше знала Сусанну Ивановну, при ее жизни до квартиры.

Поразительно, что при всем этом негативном отношении к одиночеству Сусанны Ивановны моя бабушка, когда дело касалось нашей семьи, утверждала, что одной однозначно лучше: порты ни за кем не стирать, нет у тебя никого – и хорошо (понятно, что это было во времена соседей по квартире, это потом она начала внезапно жаловаться на одиночество).

Она и моей маме в свое время так говорила и появление мужа у дочери не считала хорошей идеей. Так что бабушка пыталась внушать эту мысль мне и, как я понимаю теперь, преуспела, а мама отмахивалась: «Не бери в голову!» А с моим дедушкой, к слову, бабушка не была официально расписана, потому и фамилию сохранила девичью, и маму под ней зарегистрировала.

И, по воспоминаниям мамы, этим очень осложнила оформление наследства, когда все эти факты после дедушкиных похорон выяснились. А когда ушла сама бабушка, обнаружилось, что она умудрилась посеять, случайно или намеренно, свидетельство о смерти дедушки, неизвестно в какой период – в квартире с соседями или уже в новой, теперь моей, так что маме опять пришлось бегать по инстанциям и делать копии. Впрочем, ей не впервой восстанавливать утраченные документы уже по знакомой схеме.

Мой папа тогда философски предложил всем нам срочно написать завещание, чтобы не мучить оставшихся живых в случае чего, а Илюшка мрачно пошутил, что случалось с ним очень редко: «Да просто не надо никого живым оставлять, давайте помрем сразу вместе!»

Вот такая вот моя семья.

На самом деле Сусанне Ивановне было чуть за пятьдесят, не так уж и много, чтобы обзывать ее вековухой-никчемухой, но, по моим детским меркам, она точно была пожилая, и до сих пор я именно так ее и воспринимаю – как пожилую женщину. Впрочем, думаю, бабушкины обзывания нужны были только для того, чтобы мне Сусанна Ивановна не сильно нравилась при всей ее кажущейся доброжелательности.

А еще Сусанна Ивановна была из семьи девочек, которых съели волки. Честно говоря, сколько ни пытаюсь, не могу вспомнить, кто же мне рассказал про этих девочек. Уж точно не бабушка, и не взрослые соседи, и не дети соседей, поскольку в бабушкиной квартире с соседями не было детей, кроме меня. У этих «соседей по квартире» никогда не было детей. Но это удивительный факт: я знаю, будто была тому непосредственным свидетелем, что невозможно ни при каких обстоятельствах.

При этом я помню историю девочек, помню, как раздумывала: может, они не сестрички, а дочки Сусанны Ивановны? Почему-то мне в эгоистичном заблуждении детства казалось, что из-за сестер так переживать невозможно. Но тогда ее не стали бы называть старой девой. И не приходят ли эти девочки к доброй Сусанне Ивановне, чтобы поесть блинов, блинки на поминки, как она сама говорила?